Александр Бузланов. Осенняя пора Сумасшедшего Гуся
Александр Бузланов. Расказы с одной буквой "с"

Александр Бузланов. Страшный суд (пьеса)

  Главная

О Нас

Новости

О творчестве
Размышления и диалоги

Наша галерея

Авторская керамика -
подарок особенный…


Обучение


Литературное творчество

Публикации

Контакты

Карта сайта

English

 

 

Пролог

 

Из-за кулис плетётся сгорбленный артист, исполняющий роль автора. В руках у него картонная папка, перевязанная тесёмками. Долго озирается, поправляет очки, несколько раз открывает рот, но не произносит ни слова. Наконец дрожащим голосом начинает говорить.

– Тихий ужас... и все смотрят на меня! (Уговаривает себя, приложив руку к груди.) Только не молчать, только не молчать, надо хоть что-нибудь, да говорить. Есть такая аксиома: взялся за грудь – говори что-нибудь. О-о-о! Что ж я такое несу, истукан несчастный?.. Уж ежели что нести в массы, так это разумное, доброе... ой, нет, это про сеятелей сказано. Чёрт! Опять невпопад. Гм... ладно – надо как-то выкручиваться. И помнить: я как писатель должен выражаться сильно и образно. (Откашливается и говорит громче в зал.) Понимаете... До премьеры я представлял себе так: вот выйду я на сцену с нашей пьесой (поднимает руку с папкой), выйду не только как соавтор, но и как действующее лицо – этаким гордым орлом с пронзительным взглядом (изображает). А сейчас, кажется, получилась курица (изображает). Хорошо, если только мокрая, а не ощипанная...

Сникает, но тут же вновь пытается приосаниться.

– Эх, попробую ещё раз, ибо от своей лилейной мечты никогда не стоит отказываться. Надо собраться, решиться... и – вперёд!

Уходит за кулисы, споткнувшись по дороге. Через несколько секунд возвращается: походка его изменилась совершенно, но выглядит по-прежнему смешно. Бормочет тихо, будто сам себе.

– И вновь я на сцене – голова задрана в небеса, а ноги и руки работают, как шатуны в паровой машине. Так девушки-синхронистки выходят на соревнование перед тем, как прыгнуть в воду. Красиво смотрятся, убедительно! (В зал.) А? Получилось всё-таки? Одобряете? (Руками предлагает зрителям похлопать.) То-то же. Бурных аплодисментов и оваций пока не надо – преждевременно. Потерпите. Позже похлопаете. Вместе насладимся шедевром.
(Сам себе, вполголоса.) Вовсе оказалось и не страшно. Главное, образ выразительный создать и ему всецело соответствовать. (Громко, в зал.) А теперь название нашего детища, декламирую: Страшный Суд!

По-моему, декламацию я сделал с выражением и продолжаю: Действующие лица:

Отдалённо начинает звучать грузный колокол. В глубине сцены опускается экран. На экране то появляются, то гаснут изображения Вселенной с телескопа Хаббл. На их фоне расплывчатое изображение в раме.

– Нашперлиц! Для непонятливых поясняю: Нашперлиц – это Лицо такое. Первое. Считается, что наше. Но это мы так думаем, а Он, возможно, об этом и не подозревает. Да и вообще – никто его не видел, и какая у этого самого Лица внешность – неизвестно. Но оно есть не просто инкогнито, а иногда втихаря действующее инкогнито! (Многозначительно поднимает указательный палец и заводит глаза вверх.) Поняли?! Как знать: вдруг Нашперлиц возьмёт, да и озарит нас своим лучезарным ликом! И сойдёт к нам на минуточку – таким благим, ну, как на изображениях, которые висят над головами тех, кто ему якобы поклоняется. На самом же деле они поклоняются другому телу... тЕльцу... тельцУ...

(Звучит последний звук колокола.)

Читаю дальше про действующих лиц.

Экран гаснет. Появляется изображение трио: виолончель, скрипка и фортепьяно. Звучит торжественная музыка.

Я – (Гордо и с достоинством, показывает на себя пальцем.) Три-ум-ви-ратов, один из авторов этой пьесы. Триумвиратов – это мой псевдоним. (Гордо.) Сам придумал! Хотел ещё Триумфатовым назваться, но поскромничал, признаюсь. Решил, что пусть лучше псевдоним олицетворяет наши три авторских ума. Хотя недоброжелатели и переиначили меня в Триумвирателя, так это они от зависти и по скудомыслию. Не было б нас троих – не было бы и сего драматургического произведения. Ведь в нём я есмь еще и действующее лицо!
Итак, я в пьесе аж за трёх авторов. Выступаю, так сказать. Скоро увидите меня во всех картинах. Да я гораздо лучше бы выступил, если бы не... ну да сами знаете, что, кроме застенчивости, мешает таким, как я. Зато я всегда говорю правильно, потому что всегда говорю верно. Запомните это – раз и навсегда! Ибо эта универсальная формула и вам в жизни, и мне по ходу действия ещё не раз пригодится.

Теперь хочу вам представить остальных действующих лиц. А то, знаете, есть такие пьесы, где авторы не удосуживаются толком представить зрителям своих персонажей. Сидишь, с вашего позволения сказать, как дурак, на такой пьесе и не можешь понять... Кто..! Кем..! Кому..! И главное, зачем! – приходится. Однажды я разбирался до самого конца театральной постановки: как это может быть?! Чтобы «тётка чьей-то матери... что-то такое её отцу» – это ж даже моему могучему уму просто непостижимо! На сцене приходили, уходили разные люди, что-то говорили, а я так ничего и не понял, разбираясь тем временем в запутанных родственных отношениях.

Нет, в моей пьесе всё не так! И поэтому сразу представляю вам моих персонажей:

Звучит колокол тоном выше. На экране хор исполняет реквием Моцарта. Изображение Судьи. Напыщенный вид – ведь он при исполнении.

– Судья – господин Твоя Воля или Ваша Честь, это его основные имена на нашем судебном процессе.
Мой драгоценный соавтор Илья Эренбург сказал ещё в прошлом веке: «Что делать, ведь люди тоже очень любят судить. Ведь ничего нет приятнее для человека, как сесть выше всех на один аршин и начать судить». Правда, наш Судья сидит выше всех не на один аршин, и его аршин си-и-ильно отличается от нашего.
Как только занавес откроется, вы Судью сразу увидите – будет сидеть за столом в саду и выскочивший прыщик в зеркало рассматривать. А что ещё ему делать, пока нет Страшного Суда? Только на судебном процессе он задействован и как бы вершит. А вне Суда процесс идёт сам по себе почти без его участия. Крайне редко он теперь в него вмешивается, в отличие от того, что было в древние изначальные времена, что и описаны в Той Самой Книге. Судя по ней, это когда-а-а-то он всё время встревал в дела мирские. А сейчас уж нет – то ли возраст, то ли обрыдло всё, а скорее всего первое и второе, вместе взятое. Поэтому и живём сикось-накось и наперекосякось.

Звучание колокола, тоном выше предыдущего. На экране – потоки водопада. Изображение Лазаря.

-- Защитник – Лазарь Борисович Беленький. Очень вежливый, цветущий, благоухающий и преуспевающий господин. Он никогда, никогда не скажет «хулиган», но всегда «фулиган». И все его подзащитные невинные душки – так он неизменно утверждает на любом процессе. Ещё он очень любит наряжаться и прихорашиваться, умащаться кремами, душиться духами, а без пудры себя и вовсе не мыслит. Когда его в первый раз видишь – думаешь: какой прекрасный господин. А когда послушаешь – ой, думаешь...

Заливаются колокольчики, бубенчики. На экране барханы пустыни сменяются бескрайними снегами. Изображение Рувима и Серафима.

- Теперь – Публика. Публики непосредственно на Страшном Суде всего двое: одного зовут Серафимом, а второго – (с сомнением в голосе) вроде Рувимом, что ли. Не расслышал толком его имени. Но, по-моему, имя этого как бы Рувима начинается на «хэ» А может и не на «хэ», а на какую-нибудь другую букву. По ходу пьесы, надеюсь, узнаем.
Вас, зрителей, конечно, тоже можно причислить к публике. Но опосредованно, так сказать. Умозрительно. С этим не спешите, успеете непременно. Как говорится, все там будем! Где я совсем недавно был и такое пил, чего вам не пожелаю. Но всё-таки по усам оно текло, а в рот не попало.

Колокольчики и бубенчики смолкли. Зазвучали литавры: бум-бум,бум-бум... На экране бушует пламя. Звучит музыка из оперы Гуно «Фауст» – Танец Мефистофеля.

- А следующего персонажа тоже надо бы причислить к действующим лицам, но язык не поворачивается сказать это, хоть он и самый активный участник пьесы. Фигурировать здесь он будет как Очернитель. Судья его так называет. Но, понимаете, тут есть одна закавыка... Да что я стесняюсь! Очернитель через несколько минут страшно оскорбит. Меня! Соавтора этой пьесы! Назовёт остолопом. И ещё грозить фитильной мне будет, гад. А я его по доброте душевной собственной рукой записал в действующие лица. Действующая рожа, вот кто он! Так что, пока его здесь нет – можно и душу отвести: рожа рогатая он, и больше ничего!

Что-то коротко длинькает, как дверной колокольчик. На экране –старые покосившиеся ворота. Вдоль них туда-сюда прохаживается сторож в тулупе. Звучат завывания ветра.

- Петруччио – привратник. Старичок со светящейся плешкой, производящей впечатление нимба или ореола, как вам будет угодно. Это приличное действующее лицо. Судя по имени, наверное, итальянец. А там кто его знает! Может, вовсе и не итальянец, а какой-нибудь грек. Или и того чище: совсем из другой нации.

На экране – Москва 1922 года. Звучит песня: «Купите бублики». Арина в сарафане.

Триумвиратов. Продолжаю представление действующих лиц. Арина – ражая и яростная баба из 1922 года. Это характеристика её натуры, данная отцом, литературно породившим Арину, то есть Исааком Эммануиловичем Бабелем.

Звучит грустная еврейская мелодия. На экране – кладбище в Иерусалиме. На одном камне написано: Лазик.

- Лазик Ройтшванец – дегенерат. Так называет его доверенное лицо, некто господин Ландау. От себя и Ильи Эренбурга добавлю: Лазик – правдивый дегенерат.

Действующих лиц немного, зато какие колоритные! С них и написаны все натуральные картины.
Ради правды надо сказать, что время действия очень странное, и оно постоянно перескакивает, чего в нормальном летоисчислении не бывает. Да и где всё это происходит, тоже непонятно. Оно то тут, то там, то, опять же – по меткому выражению Судьи: «чёрт знает где».

Итак, начало! (Громко.) ЗАНАВЕС!

Уходит. Экран поднимается. Занавес открывается, и автор продолжает читать пьесу, выглядывая из-за кулисы.

Триумвиратов. Действие первое. Картина первая – вводная.

В начале первого действия я выступаю как соавтор этой пьесы. Сейчас моя задача – ввести вас в место действия: туда, где я трижды побывал, и откуда благополучно улизнул. Но ввести пока лишь умозрительно.
Итак, место сие зовётся Приёмный Покой. Интерьер здесь простой и приятный, смотрите: цветущий сад – (с паузой, показывает рукой) есть. Длинный стол – (показывает рукой) тоже есть. В глубине – большой портрет Нашперлица. Имеется. Так что интерьер недурственный, а вот обстановка там, как мне помнится, была угнетающая.

Чуть выходит из-за кулисы, вытягивает шею, прищуривается, внимательно разглядывает сцену.

– А вообще-то здесь, на сцене, более или менее похоже получилось. Декорации постарались сделать по моему описанию. За это всему реквизиторскому цеху спасибо, а художнику особо!

За столом – Судья! (показывает рукой). А ведь похож. Ей-богу, похож! Так, Судья – присутствует. И прыщик тоже есть. Вон, у него на носу. Интересующиеся даже могут увидеть его в театральный бинокль. (Недовольно.) Света мало. У меня задумано, что на сцене должен быть ослепительный свет. (Кричит.) Дайте больше свету!
Так, теперь хорошо. Должна гимном звучать Хвалебная. Пожалуйста, включите Хвалебную. И щебетание тоже... Да, что там у вас? Простите, уважаемые, пойду проверю – почему нет фонограммы. У нас ведь без взбучки с неприличными словами ничего не работает! Уж мне эти звукорежиссёры со своим долби-звуком! Сейчас и я пойду и долбану.

(Уходит за кулису.)

Ну, что там у вас?

Слышится неясный шум, как будто что-то упало или кому-то дали затрещину, и тут же зазвучала музыка, защебетали птички.

Судья (оживает, разглядывает себя в зеркальце).  Опять прыщ. Очернитель говорит, что все болезни от закусей, да от нерегулярности или от воздержания... Может, и правда – вон у него какая холёная и довольная рожа, у этого прощелыги. Попробовать, конечно, можно. Как говорится – сорвать удовольствие. Да вот только... Одна сорвала, прилегла и попробовала... и где теперь она? Тю-тю! А могла бы до сих пор в саду жить – цветочки нюхать, загорать и птичек слушать. Яблочка, видите ли, ей захотелось! Сорвала... Вот и натрескались, сорванцы, запретного. (Глубоко вздыхает.)
Сорвёшь разик, а потом придётся расхлёбывать всю свою оставшуюся прорву и тьму великую... Страшно: а ну как попрут с места? А внизу в поте лица надо – лет шестьдесят, а то ещё и пяток добавят за хорошее поведение. Эх, жисть – не разгуляешься! Смотри тут весь свой срок на всякие развратные физиономии, ведя Закрытые слушанья. Иногда такая зависть берёт к этим грешникам, что так бы и зафитилил их всех до единого, да праведников заодно выпороть хотя бы разик – чтоб неповадно было. А то вообразили о себе чёрт знает что! Ох, виноват – бог знает что! Хотя... не всё ли равно (махнул рукой). – Следующий! (Громко стучит колотушкой, очень похожей на череп).

Триумвиратов (входит на цирлах, согнувшись в три погибели, только что был гордый, а сейчас совсем другой человек). Вызывали, вашество-сиятельство? Простите, третий раз с вами встречаемся, а я до сих пор не знаю, как вас звать-величать.

Судья. А, это ты, пИс-сатель.

Триумвиратов. Я, вашество-сиятельство. Как вы изволили назвать меня, такой я и есть – пис-сАтель.

Судья. Ты пИс-сатель! Какой ты писАтель. А вернее, с сегодняшнего дня будешь писарем! Вот теперь кто ты. В этой секретарской должности и послужишь у меня. Мой-то провинился. Пришлось отправить его к праотцам. Теперь на Суде ты вместо него будешь. И при любильнике... тьфу! При Рубильнике. Что скажу – то в протокол и занесёшь, а если свистну, то дернешь.

Триумвиратов. Господи, да как же я, ведь не умею, увольте, пожалуйста. Господи, да я не справлюсь. В жизни по судам не таскался. Какой-то протокол, рубильник. Что к чему дёргать, я и не зна...

Судья (стучит колотушкой). Да будет так: ещё одно слово поперёк, и для острастки сначала тебя выпорем разик, а потом в фитильную. Не умеешь – научим, не хочешь – заставим. Или свидеться захотелось со своими строптивыми предками, которые не блюли мои законы? Из них уж давным-давно фитилей понаделали. Так там места много. Всем хватит. Будешь тоже коптить во славу.

Триумвиратов. Как скажете, воля ваша – писарем так писарем. (Тихо.) Всё лучше, чем роман писать с вашим Альфредом.

Судья. Вот то-то же. Звать меня будешь так: господин Твоя Воля или Ваша Честь. У привратника возьмёшь облачение и парик, а то выглядишь, как лысый очкастый прохиндей – смотреть противно. Завтра и начнём.

Триумвиратов (обречённо). Воля ваша, ой, (бодрее) господин Твоя Воля, Ваша Честь.

Судья. Я и Ваша Честь, и Ваша Воля всех эпох, а также Альфа и Омега, и прочие, прочие – одним словом ваше всё. ПонЯл?

Триумвиратов. Так точно, Ваша Честь!

Судья. Учишь-учишь их, а они всё по-своему норовят, беззаконники. Им хоть скрижали на голове теши. А расплодились-то как... Саранча, да и только! Эх, народец подлый! Ну, да надо и отдохнуть от дел праведных. На сегодня хватит. (Обращается к Триумвиратову.) Запоминай: как выйдешь из сада, то сразу налево будет громадный рубильник. Дёрнешь его вниз, и светила погаснет. ПонЯл?

Триумвиратов (бодренько). Дёрнуть – это мне пустяк. До писательства я электриком работал. Как не понять, Ваша Честь. Что уж такого – раз надо, то дёрну. На своём веку я уж сколько раз дёрнул!

Судья (передразнивает). Что уж такого, дёрну! (Наставительно.) Это тебе не стакан дёрнуть с твоими монтёрами. Тут надо с пониманием. Светилу включать-выключать можно только вручную и аккуратно. Не всякий это сможет. Рубильник не простой – энергетический. Его надо тянуть, что есть мочи. (Смеётся.) А у тебя её много – на целый потоп хватит.

Триумвиратов. Ваша Честь, а когда включить обратно?

Судья. «Обратно»... грамотей-пис-сатель! Снова светилу выключать- включать будешь только по моему сигналу. Когда надо, я скажу или свистну. Завтра она сама зажжётся, потому что полнолуние. А в остальные дни это твоя священная забота. Всё, иди, балда, выключай.

Автор уходит, из-за кулисы доносится его голос.

Триумвиратов. Во дела – туши свет! (На сцене гаснет свет.)

Голос Триумвиратова из-за кулис:

Картина вторая – предварительная. Явление первое – снова моё.

 

Триумвиратов (лёжа, поёт в темноте). Снился мне сад в подвенечном уборе. В этом саду мы с тобою вдвоём. Звёзды на небе, звёзды на...

(Продолжает петь без слов. Включается свет, Триумвиратов в парике и мантии встаёт из-под дерева, потягиваясь и протирая глаза.)

А хорошо проснуться после страшного сна! (В изумлении, оглядевшись.) Зажглась сама – во дела... Вовсе и не снился... Этот же, вчерашний сад... В нём тот же стол.(Рассматривает себя, хихикает.) Парик и мантия. Вот так облачение...

Включается музыка.

И та же музыка – (поёт) ба-бу-бы, ба-бу-бы!.. (Горестно.) Ясно – опять вляпался! В третий раз. Сидел, делился своим жизненным и пис-сательским опытом, отвечал на вопросы моих читателей, никого не трогал. И вот – на тебе, сюда припёрли, слуги-олухи царя небесного. Сорвали в самый разгар такую долгожданную встречу. Как некстати Судья – (с раздражением) этот Альфа и Омега, и прочие, прочие всех, и всё такое, послал их за мной...
Хотя на третий раз я уж начал подумывать, что не случайность это вовсе. Такая у них, всевышних, натура пакостная, что ли. Норовят в самый сладостный момент нашей многотрудной жизни к себе призвать. Может, другим в острастку. Вот, мол, смотрите: был человек-забавлялся, и уж нет его. Так что будьте готовы...
А сад роскошный! (Осматривается.) Да, в саду вершить всякое приятней, чем в казёнке присутственной. Здесь на работе – прям, как на даче. Сидишь и распределяешь – этого оставить под яблонькой в обители блаженных, другого к чёрту на куличики, третьего в фитильную. Хорошее дело он для себя придумал – сиди себе в саду и распределяй. Красота! Воздух, воздух-то какой – блаженство! (Принюхивается.)
Вот вдруг на ум мысль пришла – пьесу написать об этом распределителе. (Воодушевлённо.) Интересно ведь! И если из этого что-нибудь в будущем и получится, то надо сказать режиссёру, что после моих слов по ходу пьесы – «воздух, воздух-то какой», чтобы театральные кондиционерщики прибавили обороты в своих агрегатах и спрей ароматный распылили. Да чтоб пылили не жалея. Пусть и зрители почувствуют амбре райское – такое же, как и здесь.
Хорошо бы эту мысль записать на память, а то как пришла, так и уйдёт, да жаль, не на чем.
Интересно, где Сам-то ночует? Небось, перина у него, как облако воздушное, и подушка тучкой мягкой. А я вот тут под деревом все бока отлежал на корнях. Узловатые. (Внимательно рассматривает.) Этой яблоне, наверное, лет эдак... Нет, затрудняюсь сказать сколько.
Ведь для писателя главное что? Правда жизни! И если я не знаю точно, сколько этой яблоне лет, то врать ради красного словца ни за что не буду. Хоть ты меня озолоти – правда мне всего дороже.

Вот эту самую правду я вам сейчас и расскажу. Про то, как у меня с ними всё происходило прежде. На самом деле.
А то сказал один из нынешних краснобаев: мол, туннель. И остальные за ним вслед: туннель, туннель... Знайте – никакого туннеля со светом в конце, по которому попадают туда, вовсе нет! И раньше не было, а теперь и подавно! Всё врут.
Теперь-то уж я знаю, как это всё устроено. Не понаслышке. Три раза по той дорожке протопал. Свет там только в саду был, да в щели старых рассохшихся ворот наружу чуть отсвечивал на очередь.

Так вот, слушайте!
Это было... тому назад... не помню сколько. Да и суть не в этом.
Сидел я, писал рассказ, никого не трогал, и вот, на тебе – ой-ё-ёй! –между ребер тупой иглой, разрывающей живые ткани... Прямо в сердце... Боже, как больно! Сердечная боль, особенно любовная – ни с чем не сравнима. У меня же в то время была любовь писательская, а тут оторвали от своего сокровища, которая мне, может, и дороже жизни, но без этой самой жизни существовать не может.
Сопротивлялся я этакой разлуке страсть как – изо всех сил! Не помогло. Распластался на полу, как мотылёк на препаратной доске, на которую коллекционер свою жертву накалывает. И вот этот, прости, господи, какой-нибудь ле-пидо-пте, ле-пидо-пте-ро, сейчас, минутку... лепидоптерофилист – фу-у-у! – в переводе на человеческий это значит – садист, который из любопытства поймает мотылька и булавкой в него – тык! Мотылёк только крылышками трепещет – а не вырваться, не полететь. Так и в меня, в апофеоз чувств моих – тык!
Лежу и тихонько вою. Понимаю – отпорхался...
Вскоре даже и дрыгаться перестал. Но ещё тихонько постанываю – повыть уж нету сил.
И тут ещё раз мне в сердце – тык! После этого я и стонать перестал. Правда, я ещё немного потрепыхался в реанимации, куда меня на скорой... но чувствую – не витать, не парить мне больше в моих расказах. Всё!

Что ж, делать нечего – «крылышки» аккуратно на груди сложил... Полежал-полежал так, вытянувшись на жестком ложе – дня два, кажется.
Но трубы трубят, призывно так: тру-ту-ту-ту, тру-ту-ту-ту!
Зовут – надо идти. Встал. И как бы иду. Вернее ногами сучу – так быстро-быстро... Ну, как младенец, который ещё не умеет ходить, а лежит на спине и ножками по воздуху перебирает. Не пойму даже – не лечу, не еду, не иду, но всё-таки двигаюсь. Кто смотрел старый мультфильм «Вечера на хуторе близ Диканьки» – тот поймёт. Так там чёрт летал из Диканьки в Петербург. Мой-то путь куда подальше был...
Тьма вблизи – выколи глаза, так же будет. Справа вдалеке – луна бледная, печальная.
Невесёлая картинка, не жизнерадостная. Слева и ещё намного дальше – Большая Медведица своими звездами мерцает. Только они мне знакомы в здешних краях. Тут в мою писательскую голову такое сравнение пришло: жизнь моя накрылась ковшом Большой Медведицы. Люблю, знаете, всякие сравнения делать для познания действительности.

Добирался долго на звук трубы – не знаю сколько, но долго. Пришёл, наконец.
О-о-очередь! Ошалеть можно.
И здесь вам мой совет: когда придёт время и тоже услышите трубу, держитесь правее. Луна,по ходу всё время должна быть от вас справа – так быстрей доберётесь. Хотя можно и не спешить. Выбирайте сами: по Млечному пути прогуляться, любуясь на разноцветные звёзды, или в очереди околачиваться перед воротами, слушая чужие разговоры. В общем – кому что нравится.
Если случится кому отправиться сейчас, то очередь, думаю, там огромная. Политики в последнее время сильно активизировались – множество своих людишек с войны поставляют в очередь к Самому. Поэтому повремените с этим, а там толпа, глядишь, и рассосётся. Человек – он всегда на лучшее надеется. Даже Там.

Продолжаю. Загремел я тогда под трубы и фанфары прямо к Нему. К Судье.
Эх... нет, чтобы подождать когда допишу свой расказ, и уж после, во сне, тихонечко, ласково позвали бы к себе в высшие сферы: «Шури-ик, пора-а! Труба зовё-ёт!»

Ну да ничего не поделаешь. Пришёл – надо на приём очередь занимать.

 

Явление второе.

Занавес открывается. На сцене – люди, порознь и небольшими группами, стоят, сидят и даже лежат. Триумвиратов подходит ближе.

Триумвиратов. Кто тут крайний?

Весёлый мужичонка. Ты и есть последний жмурик!

Триумвиратов. Сам ты жмурик. Меня Шурик зовут! (В сторону, пожимая плечами). Почему-то так назвался.

Весёлый мужичонка. Был Шурик, а стал жмурик!

Триумвиратов (тихо в зал). Ещё и хихикает так гаденько. Видно, винные пары ещё не успели из башки выветриться.

Весёлый мужичонка. У тебя ничего нет? (Пальцами показывает известный жест).

Триумвиратов. Было бы, не дал. Алкаш!

Арина (устало). Хватит вам. За мной будешь.

Триумвиратов послушно становится за Ариной. Явно скучает, переминается с ноги на ногу.

Триумвиратов (тихо, сам себе). Что-то в её облике знакомое, а что – не могу понять, но где-то что-то похожее встречал. (Арине). Вас как зовут?

Арина. Ариной кличут.

Триумвиратов. Очень приятно. А меня Александром. Мы раньше с вами нигде не встречались?

Арина. Я «с номерей «Мадрид и Лувр», что на Тверской». Бывали, касатик?

Триумвиратов (качает головой). Не доводилось. (Сам себе, тихо). В голове так и вертится: «Мадрид и Лувр, Мадрид и Лувр»... Ведь помню откуда-то эту нелепицу!..

Во время этого диалога из-за кулис доносятся голоса, они приближаются, на сцену выходят люди, они спорят, ругаются между собой.

Триумвиратов. О-о! Пока я так с Ариной ля-ля, за мной ещё куча народа настановилась. Толпой пришли и даже тут всё ругаются – спорят, чей президент правей.

Здоровяк из очереди (теряет терпение). Экое вы замороченное дурачьё – поубивали друг друга! Если ваш президент захотел ихнему президенту морду набить – так один на один и стыкнулись бы на кулачках. Или стенка на стенку вместе со своими генералами, да с денежными воротилами. И стало бы ясно, чей режим лучше, чья банда крепче. А они вас, своих подданных дураков подговорили-науськали воевать за их интересы. Это для вас война, а для них мать родна. А дома, поди, жены, дети остались!

Толпа постепенно умолкает, выстраивается в очередь (это слышно из-за кулис).

Триумвиратов. Ну вот, присмирели-загрустили. И правда – дурачьё замороченное... (Поворачивается к Арине). Раз с Тверской, так ты московская, значит?

Арина. Откуда знаешь?

Триумвиратов. Акаешь сильно – по-нашему, по-московски. Ты как сюда попала?

Арина. Живу при номерах на парадной лестнице, а Серега на черной – младшим дворником. Был промежду нас стыд. Родила Сереге на прощеное воскресенье двойню. Вода текет, звезда сияет, мужик ярится... (Задумалась.)

Триумвиратов (в зал). Ах ты, боже мой! Как она сказала про воду, звезду и про мужика, который всегда ярится, подобно текущей воде и сияющей звезде – тут-то я и вспомнил! Это ж Бабель! «Иисусов грех» рассказ называется! Точно, он самый. Ах, Исаак Эммануилович... (Заоглядывался.) А вдруг самого увижу в очереди – засвидетельствовать ему своё почтение... Эх, жаль, видно, не встретимся...

Арина (медленно, вспоминая). Произошла в другой раз в интересное положение, шестой месяц катится, они, бабьи месяцы, катючие. Сереге в солдаты идтить, вот и запятая. Я ему и скажи: «Дожидаться тебя мне, Сергуня, нет расчета. Четыре года мы будем в разлуке, за четыре года мало-мало, а троих рожу. В номерах служить – подол заворотить. Кто прошел – тот господин, хучь еврей, хучь всякий. Придешь ты со службы – утроба у мине утомленная, женщина я буду сношенная, рази я до тебя досягну?

Арина продолжает тихо говорить, а очередь потихоньку движется и уходит в глубь сцены. Свет становится приглушённым. Триумвиратов выступает вперёд, он освещён ярче.

Триумвиратов (в зал). Рассказывала она, а очередь двигалась потихоньку, да нам спешить некуда. У нас впереди вечность – это я, стоя в очереди, узнал. Умствовал здесь один, в черной академической шапочке, очень похожий на туманно-витиеватого как бы учёного...

Теперь круг света направлен на человека из очереди – «академика», он чуть выступает вперёд и что-то говорит.

Триумвиратов. Много и головоломно говорил, но суть я словил: «материя, мол, прах, а душа вечна».

Здоровяк из очереди. Я его знаю – это академик полилогических, исторических, экономических, юридических и других неточных наук.

Арина. Давайте мы его уважительно вперёд пропустим!

Триумвиратов (в зал). И правда: что ж такому дохленькому ученому на ножках-спичках в очереди маяться?.. Вот ведь как бывает – такой хиленький, а как бы ученый. Хотя, с другой стороны – велика Федула...

Здоровяк (закрывает грудью дорогу учёному). Не пущу, потому что нет таких наук! Пусть он со всеми стоит!

Триумвиратов (в зал). А ещё он обозвал как бы учёного очень нехорошо и не пустил. Связываться с ним не стали – уж очень здоровый, да и никто не знал, есть такие науки или нет, а своя рубашка ближе к телу. А она-то у нас пока ещё есть, а дальше будет видно.

Арина. (Выступает вперёд, в круг света). Дак я про женихов-то своих... Трофимыч подрядчик – большие грубияне, да Исай Абрамыч, старичок, Николо-Святской церкви староста, слабосильный мужчина, – да мне сила ваша злодейская с души воротит, как на духу говорю, замордовали совсем...

Появляется Петруччио.

Петруччио (Арине). Очерёдная, на представление.

Арина проходит во врата. Триумвиратов осторожно подходит к вратам, прислушивается.

Триумвиратов (в зал). Дверь она за собой неплотно закрыла, а старичку, видимо, надоела колготня: вставать и за каждым её закрывать. Вижу: в общем, к своим должностным обязанностям не рьяно относится. За столько лет, видимо, надоели. Потому что, пока я в очереди стоял, он несколько раз от своих врат, за которыми страшенные секреты, отлучался куда-то. То ли покурить, то ли ещё по какой надобности. Я ещё тогда подумал: э-э-э, да тут и проскочить можно без очереди, если кто понахальней.
Хотя, с другой стороны, куда спешить-то. Ну, если только по нахрапистой привычке, чтоб всегда быть первым. Есть такие – они везде хотят быть первыми. И не обязательно лицами, но непременно первыми. Даже здесь. И то дело – если лица-то своего и нет...
Так вот. В щель, что во вратах, разговор слышен.

Арина (голос с теми же интонациями). Я – баба Арина с номерей "Мадрид и Лувр", что на Тверской. В номерах служить – подол заворотить. Кто прошел – тот господин, хучь еврей, хучь всякий.

Триумвиратов. Старичок-привратник на это не обращает никакого внимания. Похоже, глуховат – немудрено, на вид ему лет сто-олько!.. точно сказать затрудняюсь, но многовато будет.

Арина. Ходит тут по земле раб твой, младший дворник Серега. Родила я ему в прошлом годе на прощеное воскресенье двойню... Сереге в солдаты идтить, вот и запятая.

Триумвиратов. Жалко мне её – бабенка ещё ничего, а без мужика останется. Скурвиться может.

Басовитый мужской голос из-за врат. А ежели Сереге в солдаты вовсе не пойтить?

Арина.Околоточный небось потащит...

Голос. Околоточный, я об ём не подумал.

Триумвиратов. Кто ж такой этот околоточный? Наверное, как наш, только называется по-другому. Что ж он, этот «держи-морда», неужто посильнее Самого будет?

Голос. Слышишь, а ежели тебе в чистоте пожить?

Арина. Четыре-то года? Тебя послушать – всем людям разживотиться надо, у тебя это давняя повадка, а приплод где возьмешь? Ты меня толком облегчи...

Голос. Вот что, раба божия, славная грешница дева Арина. Шаландается у меня на небесах ангелок, Альфредом звать, совсем от рук отбился, все плачет: что это вы, господи, меня на двадцатом году жизни в ангелы произвели, когда я вполне бодрый юноша. Дам я тебе, угодница, Альфреда-ангела на четыре года в мужья. Он тебе и молитва, он тебе и защита, он тебе и хахаль. А родить от него не токмо что ребенка, а и утенка немыслимо, потому забавы в нем много, а серьезности нет...

Арина. Это мне и надо! Я от их серьезности почитай три раза в два года помираю...

Голос. Будет тебе сладостный отдых, дитя божие Арина, будет тебе легкая молитва, как песня. Аминь.

Триумвиратов. Видно, такое хорошее настроение у Него сегодня. Может, и мне повезёт!

На экране – изображение летающего Чарли Чаплина в костюме ангела. Триумвиратов подходит к краю сцены, рассказывает в зал.

Триумвиратов. Вышла Арина вся красная, довольная. А за ней такой красавец – ни в сказке сказать, ни пером описать. Он из врат выпорхнул так резво, что поднятым ветром сдуло с головы секретаря-привратника что-то наподобие круглой шляпы. И прямо ко мне под ноги. Я поднял, смотрю, а верха-то нет! Так вот отчего сияние исходит – это плешка старичка отсвечивает. Отряхнул, ну как бы пылинки сдул, и вежливо подал (показывает) – Ваша шляпочка!
Уважаемая публика, запомните и мотайте себе – кто на ус, кто на локоны. Я подал, он взял. С моей стороны – подачка, с его – взятка. Не коньяк, конечно, или что иное, да и тут чего возьмёшь. Вокруг одна глушь тёмная! Но всё-таки услуга – и уже отношение помягче. Политика! А он мне (уж не так строго, как остальным): «Иди, очерёдный, представься». И ещё шепнул несколько слов – как внутри себя вести. Смотрите внимательно: пригодится!

Явление третье.

Я и Судья, представление номер один.

Уходит за кулисы. Глубина сцены освещается. Там, за столом, сидит Судья. Выходит Триумвиратов, по пути приостанавливается и говорит в зал.

Триумвиратов. Смотрите, как я вошёл – тихохонько, на цирлах. С каждым шагом кланяюсь в пояс. На лице – улыбчивая умильность. То есть, делаю всё так, как научил привратник. Он особенно напирал: «Иди на цирлах» и объяснил, как это.

Подходит ближе к Судье. Оборачивается к зрителям.

Триумвиратов. Наконец приблизился. Сидит такой... неописуемый. Сам весь в лучах! Освещение такое неимоверное, и сверху, и с боков – отовсюду. Пиджак на нём «брусничного цвета с искрой». И так он вальяжно расположился за столом человек на... адцать, затрудняюсь сказать точно. Над ним лик Первого Лица в золотом окладе. Рядом знамя с пронзённым пресмыкающимся. Наверное, какой-нибудь тоже пидо... ле-пидо-птерофилист пригвоздил пресмыкающегося. Понимаю: с таким ликом и с намалёванной образиной на тряпице ему сам сатана не страшен. Это уж потом узнал, что стоял я напротив портрета Нашперлица. Глядите дальше.

Триумвиратов (Судье). В-в-а-ашеству... сиятель... господи, ой, что говорю-то... Здравия желаю! (В зал). Так тогда промямлил со страху. Получилось по- глупому – по- армейски. Старик-тетеря не сказал, как правильно обращаться – так ему растак.

Судья. Что у тебя?

Триумвиратов (в зал). Тут то я и узнал тот самый баритон басовитый, что с Ариной говорил. (Судье). Вот один умный человек написал, «что бог всякому из нас дает вместе с жизнью тот или иной талант и возлагает на нас священный долг не зарывать его в землю».

Судья. Ну?

Триумвиратов. А у меня нету.

Судья. Зарыл, что ли?

Триумвиратов. Нет, мне просто не дали. Вот я пишу-пишу, а все расказы с одной буквой «с» получаются.

Судья. А где же вторая?

Триумвиратов. Не хватает.

Судья. Может, у тебя в голове не хватает?

Триумвиратов (в зал). Он грубо так спрашивает. Пришлось стерпеть – проситель ведь, да и обстановка... А сам об-и-иделся… (Судье.). В голове хватает, не хватает в расказах. Вот за этим и пришёл.

Судья. Ну, во-первых, пришёл ты не сам, не по собственной воле, а тебя, мягко говоря, из моей канцелярии пригласили. А во-вторых, чего надо-то? Говори толком, балда!

Триумвиратов (в зал). То есть опять грубит. Сжал зубы, а про себя творю молитву: воля-царица, спаси и защити, укрепи и не дай испития до умопомрачения, а дай неупиваемую чашу. Научи, что возможно, а что нет. Прошептал её, потому что другой не знаю, перемогнулся... и насколько способен мягко ответил.

Триумвиратов (Судье). Таланта. Таланта мне не дали. С крыльями чтоб.

Судья. Велика беда: таланта ему не дали! У нас тоже никакого, а смотри, каких высот мы достигли и без крыльев!

Триумвиратов (льстиво и с восхищением.) «Диствительно!» (Робко, просительно.) Всё-таки мне бы хотелось... Вон Арине дали, по её просьбе, и мне бы такого. «Ты меня толком облегчи...» – так она просила, и мне бы облегчиться.

Судья. Откуда знаешь? Подслушивал, что ли?

Триумвиратов. Да, нет, просто врата неплотно были затворены.

Судья. Ох, уж этот Петрушка! Загремит он у меня костьми в богадельню. Дождётся, низвергну... Значит, говоришь, и тебе такого... Так бабе – на утеху, а тебе-то он зачем?

Триумвиратов (канюча). Поможет писать. И получится у нас две буквы «с». Вот и мне утеха будет и облегчение.

Судья (грозно). Только этого нам не хватало – тешить вас. От вас и так никакого толку. Народ в нас совсем разуверился. П-и-и-сатели – подстрекатели!

Триумвиратов (быстро). Это не я.

Судья. Знаем, как «не я». А кто про нашего служителя Аркадия пасквиль написал? Аркашкой в нём его обозвал.

Триумвиратов. Так его в народе кличут, а я и вставил. Я не хотел обзывать.

Судья. Знаем, как не хотел. Вам только волю дай – такое накатаете, чертям и то тошно станет.

Триумвиратов. Вот, ей-богу... Я больше не буду.

Судья (передразнивает). «Ей б-о-о-гу, не буду»... Говоришь, таланту хотелось бы? А может, проще решить? Желание у тебя забрать? Охоту отбить, которая... как вы там говорите, пуще неволи?.. А писать-то бросишь, и все муки долой...

Триумвиратов (воодушевлённо). Нет, лучше с охотой. Мне тоже хочется «сказать о себе, в свои последние дни, нечто подобное тому, что сказал, умирая, Бернар». Один славный моряк. Знаете такого?

Судья. Да... Тоже из этих... писательских причуд. Помнится, последние его слова были: «я был хороший моряк». Предстал перед нами весь в брызгах. Так хочешь, что ли?

Триумвиратов жмурится и сильно кивает головой.

Триумвиратов (в зал). Я тут представил: стою на пьедестале и всё вокруг поливаю шампанским, ну, как это принято сейчас.

Судья. Что ж... Ну, если с охотой и облегчить... Бурного тебе захотелось?

Триумвиратов. Да-а-а! (тянет на одной ноте – как в детстве – ну купи-и-и-и!)

Судья. Хорошо, хорошо, не ной: будет тебе всё по твоим словам! Свободных помощников у меня сейчас нет, все с поручениями разлетелись. Да и вон как вы с ними обходитесь – того и гляди, всех передавите или по-другому порешите. Поэтому он к тебе во сне будет приходить, чтобы ты не утопил его ненароком, как в море. В страсти пИсания...

Триумвиратов (в зал ). Как-то тогда неотчётливо проскочило так скоренько: «Что же за напасть!.. И даже Сам ударение не там делает. Как руководитель, так..! Чем выше, тем..! И уже чувствую, что на пороге открытия. Сейчас, вот-вот... выведу закон Больших Начальников – как Паркинсон о чиновниках. Эх, времени тогда не хватило закон додумать. Правда, слушать и думать одновременно я не умею. Что-нибудь одно. Поэтому слушаю дальше.

Судья. Звать нашего порученца будешь Альфредом.

Триумвиратов. Что же это у вас: и второго Альфредом зовут, что ли?

Судья. Мы их всех Альфредами зовём. Вместе и писать будете. Вот и будет две буквы «с»: одна от тебя, вторая от Альфреда. Веруешь, что после сможешь сказать: я был хороший моряк, просолённый?

Триумвиратов. Да, господи, конечно, верую.

Судья. Ну, тогда с богом и аминь!

Свет в глубине сцены гаснет. Триумвиратов выходит вперёд.

Триумвиратов. Очнулся я в реанимации. И здесь я, кстати, того самого весёленького мужичонка увидел из очереди. Помните, он ещё меня сразу жмуриком обозвал. Я его красно-синюшнее, не сказать лицо, запомнил. На койках в реанимации мы рядом очутились. Я и диагноз его слышал: алкогольное отравление... Поколдовали-поколдовали над ним – он слегка и очухался. Врач его спрашивает: «Что пил-то? А он: «Самогон! Паточный! И боярышник!» Вздохнул блаженно – и всё. Ушёл. Теперь знаю, куда он ушёл.
А я, как Оттуда (показывает пальцем) вернулся, три дня в реанимации полежал, потом в палату перевели. Через месяц выписали. Слово-то какое: «выписали»! Для меня гимном звучит – «Вы писали»! (Вздыхает).
Так хочется после себя оставить доброе, вечное. Эпохальное. Чтоб навсегда. Потом: полное собрание, чествования, юбилеи – сначала столетний, потом двухсотлетний... ну и так далее. Речи опять же – благодарственные. Памятник от потомков. Моим именем – библиотеки, театры, ещё что-нибудь. Да!.. До сих пор не понимаю, почему именем одного деятеля большую библиотеку назвали. Хотя сам он ни одной книги не написал, да и, подозреваю, не прочитал.
А я, про себя, не вслух, так мечтаю: вот напишем мы с Альфредом выдающееся, глядишь, и переименуют эту библиотеку. Станет она мной называться. А почему бы нет? У нас всё время что-нибудь переименовывают. А чтобы родне и соратникам не обидно было, пусть его именем другие места назовут, как то: рюмочные забегаловки, вытрезвители, психдиспансеры, ещё какие-нибудь дома – публичные. Там даже больше народу бывает. И веселей. И подают. Это я так – к слову.
Стараюсь спать подольше, но никто не приходит. Что ж, думаю, обманул, что ли? Господи, когда же?!.. Сходил в церковь, за здравие себе поставил. После этого – ночью, во сне – приходит: ни в сказке сказать, ни пером описать; одним словом, красавец. Прям Геркулес в натуре. Фиг ли,– думаю, – нам мараться с рассказами, с этой малой формой. По-малому пусть слабаки. С такой ангельской силой нам и роман нипочём! У меня даже уж и название ему придумано: «Течение жизни». В нём я хотел всю-всю правду-матку. Открыть глаза народу и правильный путь указать. А этих заклеймить, чтоб неповадно было.
Знаете, сон бывает такой явный. А у нас с Альфредом наоборот: смутный-смутный, с туманом розовым. В этом тумане я плохо соображаю, и только словами своего ангела руководствуюсь. Он и спрашивает:
– На ра-аман? – выговор у него прям наш, московский. И вот что значит ангельская сила – он сам, без подсказки, знает, что у меня уже на роман накопилось. Я торжественно отвечаю:
– Да. Роман – «Течение жизни». А у самого аж дух захватывает от предстоящего излияния.
– Бери в руки самописку и начнём.
Стали мы вместе э-э... писать... Долго так. Сладострастно...
Утром, ещё не совсем проснувшись, чувствую себя опустошённым и счастливым. Писали ведь почти всю ночь. «Течение жизни» било из нас прям тугой струёй. И уж посмотреть охота, сколько написали.
Окончательно проснулся и увидел: боже мой! Так вот что значит ангельская сила и моё терпение! Хорошо ещё, что коня-Пегаса себе в соавторы не выклянчил. Тогда бы точно как тот Бернар – «по морям, по волнам» плавал.
Стал Альфред каждую ночь ко мне во сне наведываться. И предлагает писать. Ну и... и ничего с этим не поделаешь. Я уж и спать не ложусь, стараюсь бодрствовать: кофе, чай... Но под утро всё равно сморит, и мы снова начинаем писать «Течение жизни». Стыд-то какой!
Довёл меня этот роман с Альфредом до второго инфаркта.
Ну, теперь уж я ещё лучше знаю, как всё это происходит. Не впервой. Так же призывно трубит труба: ту-ту-ту, та-та-ра. Начал движение, как и в прошлый раз. Луна и другие громадные шары: Венера, Марс и прочие вокруг. Теперь я их многих знаю.
Глянул вниз… Смешно – надо мной врачи ещё колдуют. Электричество ко мне прикладывают. А я им на это только ножкой – дрыг. Сверху такое впечатление, что это я перед ними расшаркиваюсь. Мол, моё вам почтение! А сам уж по Млечному променад делаю.
Здесь всё по-прежнему. Привратник– не знаю его отчества, – как знакомого без очереди пропустил. Потом уж я выяснил, что на самом деле его зовут Петруччио.
Второй раз сподобился я представиться. Слёзно жалуюсь Самому: так мол и так, не хочу писать, особенно с Альфредом в паре.
Чего я вам говорю, голословно. Сейчас вы и сами увидите моё второе пришествие и последствия оного и даже с вещественными доказательствами.

Судья. У Нас тут тоже всё записано: ты просил писать, и обязательно с охотой, и чтоб две буквы «с» получались. Тебя спрашиваем: писали с Альфредом?

Триумвиратов. Писали.

Судья. С охотой?

Триумвиратов С охотой.

Судья. Две буквы получались?

Триумвиратов. Получались.

Судья. На прошлом приёме просил облегчиться?

Триумвиратов. Просил.

Судья. Облегчился?

Триумвиратов. Облегчился. Много раз.

Судья. Так какого... тебе ещё надо?.. Прежде чем просить, подумай, нужно ли тебе это! А то обиделся, видите ли. Сказать тебе, кто на правду обижается?

Триумвиратов. Сам знаю.

Судья. Так Мы всё, что просил, выполнили, и был ты, как моряк. По вере тебе и дадено, балда.

Триумвиратов. Умоляю, избавьте!

Судья. Ну да ладно, пи-с-сатель. Только Альфреды у Нас очень исполнительные. Есть им, чего бояться. Враз, если что не по-Нашему, и вниз тормашками, а поминать их, как звали, легко – все Альфреды. У Нас дисциплина, а не казарма. Сейчас Нам недосуг разыскивать его на подвластных просторах. Видел, какая очередь к Нам? И когда вы там наконец все свои отношения выясните – хоть передохнуть от вас немного!

Триумвиратов. А в очереди откуда народ?

Судья. Да с бывшего Эдема – неймется им там. Будут делить, пока не перебьют друг друга. Ничего не помогает. Давеча мы им своего уполномоченного послали. Даже его не послушали и до сих пор продолжают безобразничать. Понастановились тут… не продохнуть. Наша воля священна и её не отменить. Так что Альфред к тебе по-прежнему приходить будет.

Триумвиратов. Господи, я больше так не могу! (В зал) Во мне тогда всё закипело, и чувствую, что начну кипятком... Прям на приёме. Еле сдержался.

Судья. Наша воля каменная и на скрижалях высечена, но Мы милосердны и научим тебя, чадо, как её можно избежать. Поставь Нам свечку. Как он только ночью придёт к тебе и скажет: «Давай писать»...

Триумвиратов. У-у-у-у!. Не хочу эту цистерну крылатую.

Судья. Не ори, слушай сюда. Ты ему и скажи: «А я уже!» Ну, с богом и аминь.

Свет, освещающий Судью, гаснет.

Триумвиратов. Опять я оказался на койке в реанимации. Через два месяца очухался – и домой. Врачи моё выздоровление себе приписали. Не стал их разубеждать. Сам-то знаю, чья это сила действует. Поблагодарил их, что не смогли таблетками, микстурами и всякими хитрыми приборами осилить высшую силу. И скоренько домой.
А дома как вспомню об этом «Течении жизни», так тошно делается. Но у меня теперь оберег есть. От Самого... Приди, думаю, а я тебе: «А я уже!»
На пятую ночь третьего месяца является: радостный такой, нашлялся где-то в своё удовольствие на вселенских просторах, а писать сюда прилетел. Приспичило, видите ли!.. Сам в уме твержу, чтобы не растеряться и не забыть: «Я уже, я уже»... Тут он мне и говорит: «Давай писать – на роман!» Предвкушая свой триумф, делаю паузу… и ехидно-радостно так отвечаю:
– А я уж-е-е!!!
– Тогда давай по-большому! На трилогию.
Глаза вытаращил и руки развёл – показывает будущий объём. Деловито говорит:
– Присаживайся рядом.
Что ж… против ангельско-альфредовской силы не попрёшь! Долго сидели, кряхтели... Вот, господа хорошие, как всё было. Мой вам совет: держитесь подальше от этих альфредов бессовестных. Мой вам совет: со шпаной Альфредовской лучше не знаться – такие шпалы; все на один манер и пропитанные черным, ядовитым, наподобие креозота. Даже слёзная влага их не коробит. Остерегайтесь! Правда, это во мне прошлая обида ещё вопиёт, но о ней речь ещё впереди. А там, когда попадёте, сами смотрите, по обстоятельствам. Сумеете договориться с ними – может и ничего, обойдётся.
Так закончилась моя вторая аудиенция, а третью вы уже видели в начале нашей пьесы. А что дальше будет – пока и сам не знаю. Поживём – увидим! А пока – картина третья: судная! (уходит со сцены).

 

 

Тот же Сад, под яблоней – скучающий Триумвиратов.

Триумвиратов (срывает и пробует яблоко.) А яблочко ничего... сладенькое. И яблонька такая хорошенькая, стройненькая! Прям Афродита! Вкус – как у моего любимого сорта под таким же названием. Только вот чего-то хочется после него... Пока даже и не пойму, чего. Ну, так хочется – просто спасу нет. (Недовольно морщится.) Музыка – ошалеешь! Фанфарят и фанфарят, день и ночь – без передыху. Да и слова страшно назойливые – ба-бу-бы-на-на-на! Одно и тоже гундосят. (Прислушивается.) Нет, вроде похоже на о-бана, бана-на. А может: о-сана-на, осанна – не разберёшь. Глухо как-то, неотчётливо поют. Из всего текста только одно слово и понятно – любовь.

(Поёт). Любовь – банана. Бабубы – нанана. Любовь – осанна. Бабубы – нанана. Тьфу, какой навязчивый мотивчик. Наверное, поэтому эта «бабу-бы» у меня из головы и не выходит. Застряла там желанной мыслью. Обычно она меня покидает, еле успев прийти. А тут – на тебе: на-на-на. (Осматривается.) Да, садик – шикарный! Яблочный. Если бы сюда хорошенькую нанана, то здесь жить можно. А так – мираж, да и только! Одни мечтания и бесплотные искушения!
Да и то сказать, сам-то Распорядитель уж больно грозный. Хочешь-не хочешь, а запоёшь тут – осанна. И чего я им дался? Таскают сюда-туда, сюда-туда. И ведь опять – в самый волнующий час, когда я делился аж с двумя своими почитателями секретами литературного творчества... А теперь уж нет, Не стоит уж мой Эскадрон лихой В деревеньке той. Эх, аспиды! Под ручки – и прямиком сюда доставили. Не дали даже пройтись по Млечному пути. Сразу к Самому... только и успел Петруччио приветствие ручкой сделать, как уж затрепетал в Приёмном Покое пред жгучими очами: вашество-сиятельство, мол, помилуйте раба грешного. Ну, вы уже мой страх и трепет видели. Причём в его устах слово «писарь» звучит почти как «псарь». Сам бы попробовал написать хоть что-нибудь! Легко судить других, а ты сам попробуй, каково это! (Распаляясь.) Тоже мне ухарь... нет, ты сам попробуй, тогда узнаешь, почём лихо!

В Сад входит Судья.

Триумвиратов. Ой, здравия желаю! (Подобострастно.) С добреньким утром вас!

Судья. (В раздумье.) Сегодня (зевает) у Нас (почёсывается) какой день недели будет?

Триумвиратов (сладенько). Не знаю.

Судья. Тебя и не спрашивают. (Передразнивает.) «Не знаю!» Сказано: будешь говорить «Ваша Честь» или «господин Твоя Воля», когда обращаешься ко мне. Значит, будет так (стучит): больше поправлять тебя не буду. Ошибёшься или дерзнёшь – вниз тормашками. ПонЯл, писарь?

Триумвиратов (тихо, ворчливо). Делать вам тут, видно, нечего – то вниз, то вверх меня. Затормошили совсем. С правой ноги вставать надо.

Судья. Что ты там бормочешь?

Триумвиратов (потирая глаз). Соринка, господин Ваша Честь, в глаз попала.

Судья (ворчливо). Немудрено. А раньше здесь стерильно было – поназапускали. Теперь от ваших железяк только успевай уворачиваться. Неймётся вам там.

Триумвиратов. Да я тут ни при чём. (Тихо.) Ой, надо другую тему, а то и за чужие железки мне ни за что ни про что и достанется. (Громко.) А денёк-то какой хороший!

Судья. Как держать ответ, то все вы ни при чём. Мол, «это оно само так получилось». Да, денёк... а какой, и невдомёк. Сегодня (загибает пальцы) раз, два, три, (потягивается) четыре, пять, значит – пятница. А по пятницам у Нас Судный день. Иди, позови Петруччио.

Триумвиратов уходит.

Судья. И почему такое у меня тут вскочило? (Рассматривает прыщ.)

Входят Петруччио и Триумвиратов.

Петруччио. Чего изволите, Ваша Честь?

Судья. Экий у тебя вид зачуханный. Дремал небось.

Петруччио. Никак нет, Ваша Честь. Зачуханный, потому что чухаю и блюду.

Судья. Ну, блюди, блюди. Вот как у тебя там с порядком и нравственностью, блюститель?

Петруччио. Как можно! Мы не по этой части. Мы при вратах. Нам чуять и бдеть надо, чтобы без очереди не проскальзывали. А об этом – ни сном, ни духом. Вот ежели кто прошмыгнуть норовит, то для острастки внушаю. Тут я кремень. А об этом ни помыслом...

Судья (перебивает). Ни коромыслом. Да и что остаётся тебе в твои годы ... бдетель... Так, зачем я тебя вызвал? (В раздумье.) Вызвал, вызвал... вас на бал и кадрильку станцевал... Говоришь, камень-кремень?

Петруччио. Так точно, Ваша Честь.

Судья. Смотри, кремень, если ещё повторится, как в прошлый раз – в песок сотру и развею. Вызвал, вызвал... а, дай вот этому Книгу Судеб.

Петруччио. Слушаюсь!

Петруччио и Триумвиратов уходят.

Судья. Что-то неважно я себя чувствую в последнее время. Тут – болит, тут – болит, тут – тоже. Ничего не помогает. Припарки, примочки, притирки, присыпки, таблетки, микстурки, а всё равно тут болит, тут болит, да вдобавок ещё и тут вскочило. А эта кодла белохалатная... (Передразнивает.) «Давайте пиявками попробуем!» Им бы только кровь пустить. Если и это не поможет, тогда вы внизу всё, что там есть, попробуете, и не один раз.

Входит Триумвиратов с книгой в руках.

Триумвиратов (хихикая). Петруччио мне вот что дал. Картинка непристойная – прям «Плейбой» какой-то. Ошибся он, что ли?

Судья (строго). Всё правильно. Это и есть Книга Судеб. На обложке просто реклама – (устало) куда ж от неё денешься. А внутри ваши судьбы.

Триумвиратов (изумлённо). Господи, нас вон сколько, миллиарды, а это по объёму, как глянцевый журнал. Я думал, должен быть фолиант неподъёмный, а это...

Судья. А ты не думай! Повеления такого не было – думать. Сидеть будешь вон там, на секретарском месте. Когда и что скажу – занесёшь в Книгу. В ней ваши судьбы в сжатом виде записаны, по нанотехнологии.

Триумвиратов. Как это, Ваша Честь?

Судья (раздражённо). Как, как – сядь и покак. Вот как! (Смеётся). Аль забыл, как это с Альфредом делали?.. Ладно, не дуйся! Пиши просто, как привык. В Книге по умолчанию обычные буковки в нанобуковки превратятся. Пришлось нану применить. А то некоторые ушлые хотели изменить кое-что в Книге Судеб, когда Петр дремлет. Пытались свои цифири подтереть. Со школы ещё в этом деле поднаторели, двоечники... Теперь – шалишь, не выйдет. Малюсенькие, не разглядишь и не прочитаешь. Да... Пётруха всё больше дремлет... Блюду, говорит! А у меня такое чувство, что некоторые проскальзывают... и не только в здешние кущи, но и обратно под небеса. Дождётся он у меня – отправлю в богадельню, не посмотрю, что он заслуженный блю... бде... бдеятель. Иди, скажи ему, чтоб пригласил остальных. Пора начинать.

Триумвиратов. А мне надо говорить: встать, суд идет?

Судья. Тьфу, совсем забыл про эту формалистику. Закрутился тут с вами – одному одно, другому другое. Чёрт бы вас всех побрал! Значит, так – я сейчас отойду, а когда они придут, ты дашь знак мне. Я войду – тут ты и возвестишь: встать, суд идёт! ПонЯл?

Триумвиратов. Понял, Ваша Честь, господин Твоя Воля, только вот не понял...

Судья. Ооо! Ты что несёшь, остолоп? ПонЯл, не понЯл.

Триумвиратов. Да я насчёт знака-то...

Судья. Просто свистнешь. Буду вон за тем деревом. Свистнешь, когда придут.

Триумвиратов. Вы, Ваша Честь, давеча мне сказали, что после того, как я свистну, надо рубильник дёрнуть. В темноте, значит, вершить правосудие будете, Ваша Честь?

Судья (стенает). О-о-о! Балда, рубильник надо дёргать, когда я свистну, а ты должен свистнуть, когда все придут.

Триумвиратов. Простите, Ваша Честь! Я думал, что надо свистнуть, а потом дёрнуть. А оказывается, всё наоборот – сначала свистнуть, а когда все придут, то дёрнуть. Оригинально получается!

Судья (вскипает). Нет, мои нервы не выдерживают! Свистнуть бы тебе по уху разик – враз бы сообразил, как и что! Но я ж при исполнении... Иди к Петруччио, он тебя научит, когда свистеть, когда дёргать.

Триумвиратов уходит, пятясь спиной и кланяясь.

Судья. Вот Альфред-паразит посоветовал: «Возьми пис-сателя в секретари Суда. Уж поверь мне, знаю, что говорю. Ему что ни скажешь, он то и сделает. По моей указке он такое понаделал!» Конечно, если он не полный остолоп, то в Суде именно такие сговорчивые и нужны. Но, по-моему, он полный. Ладно, посмотрим. Всё равно, пока не найду ему замену, он нужен здесь как выключатель-включатель рубильника, да и протокол заполнит: как-никак писать умеет. Нервы совсем поистрепались. Подлечиться бы. Рекомендуют после Водолея в Деве процедурой попользоваться – говорят, оттягивает. Поди, врут всё, айболиты. А может, оно и ничего после Девичьей процедуры будет.
(Жалобно.) Не считая воскресений, всё без отдыха. Это сколько же будет? (Считает на пальцах.) Раз, два, три, четыре – от потопа четыре прорвы будет, и еще вот столько! (показывает на большом пальце). А эти прут и прут, проходимцы, ни конца им, ни края! Другой бы на моём месте всех их в фитильную отправлял без разбора. Я же милосердный! Такая молва обо мне сложилась. Приходится поддерживать эту химеру в ущерб здоровью. Чёрт бы их всех побрал. Совсем там обнаглели, а я разбирай здесь их мерзости. За последнее время только двое безгрешных и были. А всё равно в фитильную угодили. Перлиц сказал: «Такие чумазые в пышных кущах не нужны. Вдобавок и одеты не по моде – брюндели слишком заужены и со штрипками из прошлой эры». Загремели вниз, к Очернителю. Зря тогда всякой твари по паре дозволили собрать... Сейчас бы горя не знали! Это ж сколько с тех пор воды утекло?! (Считает на пальцах.) А если точно, то значит так: одна прорва плюс две прорвы, и ещё прорва, да еще прибавить тьму и две эры... ого, это ж сколько будет в днях?! С ума сойти можно!

Появляется Триумвиратов.

Судья. ПонЯл теперь порядок действий?

Триумвиратов. Разобрался, ваша Честь. Не подведу.

Судья уходит.

Триумвиратов. Ушёл... «Свистнешь» – сказал. Прям разбойничий сигнал какой-то. Не нравится мне всё это. Должно быть чинно, благородно – Суд всё-таки. А здесь: «Свистнешь!» Рехнуться можно: был пис-сатель, а стал – секретарь-свистун! После свиста остаётся только крикнуть: «Атас, Суд идёт! Тикай, братва!» Порядочки... а я, видите ли, остолоп! Нет, тут надо всё записывать, а то многое забудется. Благо теперь есть, на чём. Если опять попаду к себе, обязательно пьес-су из этого сделаю. Назову её так: «Страшный Суд». Вот идея! Можно прям сейчас и начать. Сказано-сделано. Так и запишем! (Быстро строчит.) «Действие первое. Сад, стол, свет, гимном Хвалебная – бабубы... Пока и коротко сойдёт, так сказать – конспектом. После подработаем, расширим, углубим и улучшим.

Судья (из-за дерева, откуда вьётся дымок). Ну что, пришли?

Триумвиратов (громко). Сейчас, сейчас! Почти идут! (Тихо.) Пойти, что ли, сказать Петруччио, чтоб запускал, а то осерчает – и-и-и... полетишь вниз тормашками. Долго ль до греха! Хорошо, что хоть свет горит! Представляю, какие здесь дела будут твориться после того, как свистнет этот соловей-разбойник, а я дёрну. (За кулисы громко.) Запускай!

Триумвиратов (объявляет). Явление третье! Тот же сад, начинает звучать музыка аргентинского танго. Далее она переходит в песню: Louis Armstrong – Kiss of fire.

Входят двое. Один из них горбоносый, в чёрной мантии, другой – благообразный, в белой мантии. Через несколько тактов музыка звучит чуть слышно, а горбоносый начинает напевать на ту же мелодию:

– Как открывалася небесная шарага, в ней собиралася судейская ватага…

Триумвиратов (уже на своём писарском месте). Господа, присаживайтесь!

Очернитель. Гляди-ка, новый писарёк... Ба-а, да это же старый знакомый! Недолго тебе тут быть. Скоро зафитилим. (Оба смеются). Зачадишь, чадушко. (Снова ржут.) Или что-нибудь полезное из тебя сделаем. Превратим тебя, например, в жесть, свернём раструбом – рупором будешь, сзывать Альфредов облегчиться. Небось, не забыл, как это делается? (Передразнивает.) «А я уже!» (Оба заразительно смеются.) А ещё лучше тебя не в фитильную, а на хоровое правИло поставить в процедурной.

Триумвиратов. Да кто вы такой, милостивый государь? Меня Сам господин Твоя Воля секретарём Суда назначил. А вы проявляете неуважение к высокому Суду. Как бы вам не пришлось...

Очернитель. Писарь, заткнись, не то завтра во здравие Своему господину и по его воле фитилём сиять будешь. Свисти, давай, остолоп! Хотя нет, подожди.

Триумвиратов (тихо). С таким чёртом лучше не связываться. (Принюхивается.) Как будто спички кто зажигает.

Очернитель (достаёт пачку фотографий, показывает их благообразному). Лазарь, а вот с этой, из моей епархии, у вас поза – шика-арная! Как вы додумались-то до такого... А тут-то… (далее эти двое, рассматривая фотографии, принимают разные позы). А здесь и того забористей. Ну-ка, как это...

Триумвиратов. Пока Судья сюда не пришёл, а эти «бойцы поминают минувшие дни и битвы, где вместе рубились они», вживую иллюстрируя «Камасутру» – я вам кое-что расскажу. У меня ведь всё записано. Весь ход. Можно сказать, процесса.
Вот она, пьеса-то. Покорпел я над ней! Да и Исаак, и Илья тоже в своё время. Зато теперь – вот она, душечка моя милая... но всё по порядку. Как и записано.
(Читает).
«После того, как я сказал Петруччио «запускай», первыми в Сад Заседаний вошли горбоносый и с ним такой благообразный господин в белой мантии». Вон они, смотрите, опять над чем-то смеются. Вернее, Лазарь Борисович смеется, а этот хрюкает похотливо. Это уж потом я узнал, кто есть горбоносый. Он ещё сразу остолопом меня обозвал, грозил зафитилить и на какое-то хоровое правИло поставить в процедурной. И ещё старое помянул – глаз бы ему вон, змию такому... Хотя он же сам меня тогда и попутал! У нас такое лицо именуется государственным обвинителем, а здесь терминология иная, и эта должность называется Очернитель.
Вот как я его в конспекте пьесы описал (читает): смуглая рожа, сухощавый, нос большим крюком. Чёрный парик на нём как-то странно вздыблен, вроде не на голове лежит, а на чём-то, что из головы как бы выпирает. (Обращаясь в зал.) Да вы сами-то поглядите: видите, как парик надо лбом сильно приподнят! Уж потом я узнал, что там такое. В перерыве, в курилке, когда он разоблачился и парик снял. Тут-то я увидел: боже ты мой, и выговорить-то страшно! Да вы и сами позже в буфете увидите, потому что, когда он кофей с коньяком пьёт, то всегда парик снимает. Такой зафитилит и не перекрестится, а даже наоборот, сильно возрадуется. Потому что работа у него такая: сделал дело – гуляй смело. Скольких уж зафитилил! Потому и гуляет.
Надо спросить у Петруччио – что такое хоровое правило и как оно делается. Хотя ничего хорошего от этой правилы наверняка не бывает.
Второй – да вот, с кем чернявый разговаривает, – Защитник. Адвокат по-нашему. Это настоящий артист! Мне он очень понравился – белый парик, белая мантия. Вежливый. В основном Защитник после Очернителя будет говорить: размахивать руками, глаза кверху возводить, клясться, призывать Бога в свидетели, аллегории делать. Одним словом, выступать. Театр, да и только! Слушать и смотреть любо-дорого. Ну, да сами увидите Лазаря Борисовича в действии. После всех этих – ну, которые при исполнении, – Петруччио остальную публику впустил. Правда, из публики было только двое... Сейчас, сейчас – вот только найду, где это у меня записано.
А, вот: один по имени Серафим, а второй то ли Рувим, то ли как-то на «хэ». Их только Защитник один раз по именам назвал, призывая послушать его оправдательную речь. Поэтому я не запомнил. Я уже говорил, что память у меня слабая, приходится всё записывать, а тогда не успел. Эти двое на процессе всё больше дремали и только изредка издавали одобрительные возгласы на слова Самого. А на речи Защитника даже похрапывали...

Очернитель. Теперь свисти давай, остолоп!

Триумвиратов. (Свистит.) Чёрт, несет-то как! Похоже, чем-то горелым! Сгоришь тут дотла, а театральные пожарники даже и не чухнутся... Ой, чуть не прозевал! Вот и Сам идёт. Господа зрители, вы, пожалуйста, сидите, не вставайте – в своё время настоитесь ещё в страхе и трепете перед Самим. Сейчас эта команда – для других. (Громко.) Встать, Суд пришёл!

Очернитель. Эй, Твоя Воля, ты где этого раззяву взял? Может, его сразу ко мне, и что-нибудь из пис-сателя полезное сделаем, а то он нам тут всё перепутает – потом не разбёрём, кого куда.

Судья. Да я бы, будь и правда моя воля, всех к тебе отправил. Но сам знаешь – выше воля есть. А вообще-то Альфред с ним работал, он и присоветовал. Исполнительный, мол. Чего не скажешь, всё сделает – так он его аттестовал. Посмотрим.

Очернитель. Смотри, тебе видней, Твоя Воля. Хочешь, покажу тебе фотки позапрошлого четверга? Такие были! (Все трое рассматривают фотографии.)

Триумвиратов. Господа зрители, позвольте и мне как соавтору сказать хоть одно слово, а то всё они да они. Надо кое-что пояснить. Дозволяете? Спасибо.
Должен вам сказать, что здесь, в Саду, не церемонятся – говорят, что думают. Совсем, как пьяные. Что на уме, то и на языке. Да и грубят, что распоследние биндюжники – после того, как оные под завязку нагрузились сивухой. Это у нас говорят не то, что думают, и делают не то, что говорят. Ну, чтоб вам было понятней, приведу такой пример: говорят – партия, но подразумевают учредителя. Говорят про общее, но подразумевают что-то своё, личное! Говорят – наше, но делают – моё-ё-ё! Это как при счёте столбиком: девять пишем, два в уме. А некоторые облачённые настолько усовершенствовались в устном счете, что пишут только два, а в голове держат сразу девять.
И вот ещё – мне нравится: у нас не грубят, а соблюдают видимость политеса. Так что в нашей «буче боевой кипучей» всё чинно, пристойно, одним словом – благодать. Здесь всё наоборот. Не сад, а ад какой-то. Правда, интерьер хороший, но воздух-то уже испорченный. Тут повсюду – грубиянство и отсебятина, которые пришлось сильно смягчить по цензурным соображениям, то есть этого нет и в помине в нашей пьесе. Но вы, дорогие зрители, учитывайте тутошнюю неблагопристойную атмосферу и тоже делайте на это свои умственные поправки.
И ещё одно замечание: с буквой «эс» у меня постоянные нелады. В слове рассказ – эта буква только одна получается. В слове пис-сатель так их сразу две. И здесь тоже – если от слова сад буковку «эс» отнять, то я уже в аду сижу. Вот такая петрушка. Нет, это я не про Петруччио упомянул. Просто так, к слову ляпнул.

Судья. А вот эта ничего! Штучка!

Очернитель. Понравилась? А это не штучка, а целая штуковина. На три нормальных веса потянет. Я знаю, Твоей Воле нравятся такие – ядрёно-тучные.

Судья (смущённо). Да ладно тебе... (приосаниваясь). Пора и к делу перейти. (Бодренько.) Кого судим-то сегодня?

Очернитель (тихо). Говорит на Петруччио, а сам тоже бдист ещё тот. Кто из вас двоих бдистей, неизвестно. (Громко.) Да одного шпака, но посаженного Нашперлицом на главную военную должность.

Судья. Нет, штафирку потом. А сейчас давай по старшинству.

Очернитель. Если по старшинству, тогда Политика. Старше у них и нет никого. Остальные, кроме чиновников, так – мелочь пузатая: учёные, инженеры, люди искусства. Греха на них мизер, и их в два счёта можно. А Политика вообще можно не разбирать, а сразу...

Судья (стучит). Сразу, не сразу – не тебе решать. Очерняй!

Серафим (просыпаясь на секунду). Вестимо, уж.

Рувим на «хэ». Uzh, pravo!

Очернитель. Эти ещё подъелдыкивают! Подхалимы.

Судья (стучит). Сказано тебе – очерняй!

Очернитель. А чего они? (Передразнивает.) Вестимо, уж. Uzh, pravo.

Судья. Не твоё дело, своим будешь замечания делать. Малюй давай, малевич.

Очернитель. Сегодняшний политик из рода О Харей. При жизни в народе его звали О, Харя.

Защитник. Господин Ваша Честь, протестую против издевательской насмешки над честным именем. Очернитель уже в самом начале судебного процесса извратил достойное имя моего подзащитного. Его фамилия О Хара, и он из старинного благородного рода О Хара, которому не одна сотня лет. И впредь прошу запретить подоб...

Очернитель (перебивает). Твоя Воля, а я и сказал, что он из рода О Харей. А этим харям и правда не одна сотня лет, как только что утверждал мой уважаемый оппонент. А если из этого множества О Харей взять одного, то он и будет – О, Харя, что и требовалось доказать. Как в народе называли, так и есть – народ не ошибается.

Защитник. Откуда у тебя сведения, что его так называли в народе?

Очернитель. В отличие от тебя, запудренный небожитель, я часто по земле хожу. Не то что некоторые, от народа оторвавшиеся. Некогда! Кущи у него, видишь ли, зарастают... Спустился бы, да посмотрел, что внизу творится. Глядишь, и меня бы поменьше дергали по всяким пустякам. (Громко, подражая Судье.) ПонЯл?

Судья. Да хватит вам! Писарь, скажи Петруччио, чтобы подготовил Политика.

Триумвиратов. Есть, Ваша Честь. (Уходит.) Судья (принюхивается). Чем это сегодня в нашем Саду так воняет? Опять серой, что ли?

Обвинитель. Твоя Воля, вчера был чистый четверг – ну я и позволил себе ангидрида с содовой, а вот этот (презрительно) Лазарь Борисович опять отказался. Говорит: «печень», зануда. Не понимает, что все болезни от закусей, да от недопития. Судья. Опять до утра как бы парились и чёртовым пойлом ублажались?

Очернитель. Ну да, вроде того. Парились – это сильно сказано. Просто – то да сё. Новенькие были. (Поёт.) «Красотки, красотки, красотки кабаре. Вы созданы лишь для развлеченья...»

Судья. Искушаешь?

Очернитель. Обижаешь! Сроду этим не занимался. Я информирую – и только. От новеньких и ощущения свеженькие! И для здоровья полезно – всё как рукой снимает и оттягивает. А если не нравится шотландский ангидрид, то можно чего-нибудь послабее из нектарного ряда взять.

Судья. Чёрт, сколько раз говорил тебе: не в четверг! После суда пей свой ангидрид с содовой. Несёт, как из преисподней. Дойдёт дух до Перлица – опять будет греметь и молнии метать. И чего тебе так нравится эта серная кислятина?

Очернитель (тихо). Каждому своё! Запах ему, видите ли, не нравится. По мне-то, твоя приторная настойка на амброзии в сто раз хуже моей, как ты выражается, серной кислятины. Завидует! Дутой репутацией дорожит. Боится, как бы не подсидели. Знает, как это делается – не теоретически. Сам не раз проделывал. А мне терять нечего. Меня не спихнёшь – ниже некуда.

Триумвиратов (входя). Ваша честь, Петруччио сказал, что Политик готов, и даже церемония с возложением венков и цветов, с холостыми речами и ружейными залпами, уже завершилась. Ой, нет, прошу прощения, перепутал – с речами и холостыми ружейными залпами. И ордена его на подушечках тоже тута.

Судья. Что они сюда со своими побрякушками прутся? Мода у них такая, что ли? Или они надеются, что анодированные бляшки из алюминия перевесят их свинцовые мерзости? (Обращается к Очернителю.) Давай по делу. Что за Политиком?

Очернитель. Да всё. Какие есть грехи, то все на нём и повисли. Что тут антимонии разводить и списки оглашать. Ко мне его – в фитильную. А уж там мои молодцы постараются. Самолично прослежу.

Защитник. Ваша Честь, протестую. Очернитель из Высокого Суда хочет сделать нечто наподобие фарса. Он попирает все священные основы, заложенные ещё в римском праве на заре...

Судья. Протест принят. Давай поконкретней, а то защитник как бы негодует. Не попирай заложенного в Риме, на какой-то там заре. Зря, что ли, люди поутру старались.

Очернитель. Если конкретно, то мы здесь до субботы торчать будем.

Судья. Ничего. Новенькие подождут, и пойло тоже. Очернитель. Ну, раз так, Твоя Воля, (тихо) то и ты сегодня не усладишься нектаром на женьшене. (Громко.) Родился обвиняемый абсолютно невинным. И...

Судья (морщится и стучит). Покороче, а то начал, говоря фигурально, с обезьяны.

Очернитель. Так и без всякой фигуральности именно с неё всё и началось, и пошло-поехало, а в нынешнюю эру ещё и полетело.

Судья. Это ты так думаешь. В Книге иначе записано.

Очернитель. Что Книга – бумага с закорючками, которая всё стерпит. В ней то так пишут, то наоборот. Она – как наложница в гареме. Сколько всяких новых положений служители мамоны повелевали принять. До этого было так (показывает), а по-новому стало врастопырку (показывает) или даже враскорячку (показывает). Белое зачернили, чёрное забелили... в общем, сделали так, чтобы лично для них всё выглядело эстетически непротиворечиво. И этически тоже. Красиво, одним словом.

Судья. Поясни и обоснуй, а то уж больно кудряво плетёшь.

Очернитель. Да вот хотя бы, вспомнилось: в Иерусалиме, не одну прорву лет тому назад, я подслушал разговор.
– Яков, ты не знаешь, какой сегодня день недели?
– Я не знаю, но пусть это будет суббота. По субботам я так хорошо себя чувствую. Зачем нам понедельник или какой другой день недели? В них приходят сборщики податей с такими неприятными лицами, если не сказать по-другому. А мне так нравится всё красивое!

Судья (стучит). Диспута сегодня не будет! Шабаш! Не для этого собрались.

Очернитель (пожимает плечами). Как скажешь, Твоя Воля. (Тихо, в сторонку). Какой может быть шабаш без ангидрида и словопрений?.. Так, скукотища одна. Как на профсоюзном собрании. (Судье.) Судить Политика будем с его присутствием или без?

Судья. Без. А то прошлый Политик так тут насмердел, что потом в саду два дня воняло, хуже твоего шотландского серного ангидрида.

Очернитель. Да, запах у прошлого был специфичный – политический. Такому фитильной с пристрастием маловато будет. Хотя на его родине ему памятник из бронзы поставили с трёхэтажный дом, этому продолжателю дел великих завоевателей. По числу убиенных в результате его деяний он до золотого памятника самую малость не дотянул.

Судья. Слушай, ты ближе и тебе видней, а о позапрошлом Политике что-нибудь знаешь? При его правлении к нам очереди на Суд выстраивались бесчисленные... давненько таких не припомню.

Очернитель. Только то, что книгу его издали. Его слава и золотой памятник ещё впереди. Затмит всяких там македонских с наполеонами. Но это будет только через сорок четыре года. А сейчас новый политик народился, так все предыдущие ему в подмётки не годятся. Прорицаю: вот уж при нём ото всей наличествующей людской живности разве что половина останется. Около четырех миллиардов – фьють! И к нам. Придётся поработать не одну прорву. Зато потом передохнём какое-то время.

Судья. Ты об..?

Триумвиратов. Судья так тихо назвал имя нового политика, что я не расслышал. Прошу прощения.

Очернитель. О нём. Предыдущего мне тоже не дали. У тебя он в пышных кущах, наверное?

Судья. Нет, его было велено поместить в дальние кущи. Отвлеклись. Давай о деле. Очернитель. С первых минут появления на свет ныне обвиняемый, то есть бывший младенец, начал терроризировать своим криком маму и папу. Защитник (прихорашивается). Ваша Честь, протестую против такой отвратительной трактовки радостных возгласов младенца, славящих Творца.

Судья. Протест отклоняю. Очернитель показывает язык Защитнику. От этих радостных воплей не знаешь, куда спрятаться – сюда и то долетают. Да и не творец я ему. В этом деле другие, а именно: (с акцентированным ударением на следующем слове) некоторые постарались – не буду указывать пальцем.

Очернитель (ехидно). Должен же быть кто-то (с акцентированным ударением на следующем слове) некоторым. Если бы не некоторые, то род человеческий, конечно, не прекратился бы, но был бы очень пресным. То ли дело: появляются огненные женщины с этакой чертовщинкой. Или яркие мужчины, живущие с моим девизом: сам расшибусь, но и она – вдребезги.

Защитник (пилкой опиливает ногти и жалуется). Ваша Честь, он мне раздвоенный язык свой показал! Прошу оградить меня от подоб...

Судья. Веди себя пристойно. Видишь, Защитнику дурно от твоего перебродившего дьявольского серного духа. А и правда, зачем язык свой подверг такой операции?

Очернитель. Твоя Воля! (воскликнул как: «Твою мать!») Мой язык: хочу – раздвояю, хочу – ангидрид им лакаю. В данном случае мой язык – это аргумент. Я показал Защитнику, как при помощи этого инструмента и голосовых связок можно манипулировать окружающими. Говори и ври, говори и ври, говори и ври – и охмурённых не сосчитать. Чем всю жизнь Политик и занимался. Защитнику же надлежит...

Судья. Продолжай по делу, оставь Защитника в покое – видишь, он маникюром занят.

Очернитель. Ладно. С первых лет жизни будущий Политик научился притворяться и благодаря многолетним тренировкам к зрелости достиг совершенства.

Защитник. Ваша Честь, прошу слова.

Судья. Потом расскажешь в своей защитной речи, кто научил обвиняемого притворству – не буду, опять же, показывать пальцем. Тем более, он у меня без маникюра.

Очернитель. Я, Твоя Воля, (опять «твоя воля» звучит ругательно) всего только один раз в детском саду подсказал обвиняемому, как при помощи нехитрой уловки и нескольких слов можно облапошить доверчивого соседа и захватить его компот. А в дальнейшем этот свинёнок сам оказался такой изобретательной громадной свиньёй, что я только диву давался – откуда что берётся. И пусть Защитник не старается в своей речи убедить Высокий Суд, что это я всему научил обвиняемого. Этот хорёк в некоторых аспектах своей политической деятельности, превзошёл даже меня и некоторых прошлых и даже позапрошлых политиков.

Защитник. Ваша Честь, это уже третье намеренное оскорбление личности. Прошу оградить моего подзащитного от подобных словечек, якобы определяющих сущность моего подзащитного.

Очернитель. Да в моём лексиконе даже нет подходящих словечек для этого О Хари! Хорёк – это очень мягко сказано... Твоя Воля, помилосердствуй, прошу сделать перерыв. У меня даже всё во рту пересохло, когда пришлось рассказывать про мерзости обвиняемого. А дела этого Политика ещё долго мурыжить нас тут будут, раз ты захотел конкретно их разобрать.

Судья (со вздохом). И то верно. А то пока этого (показывает на Триумвиратова) уму-разуму учил, как с рубильником управляться, даже нектара не успел с полным своим удовольствием вкусить. А ты, Лазарь, не делай вид, что кипятишься – я тоже про Политика кое-что знаю. Было время – плевал он на меня. А как власть переменилась, так он при людях и лоб был готов себе расшибить на молитве, хотя его никто не заставлял тому дураку подражать. Пошли, в буфете договорим. (Обнимает за плечи Очернителя) А в горле у тебя пересохло по иной причине. Нечего валить с больной головы на здоровую. Говорят, что нашему буфету вернули прежнее наименование?

Очернитель. Да, он опять теперь Марс. Неподходящее название.

Судья. Перлиц так захотел.

Очернитель (с досадой). Не дают ему покоя лавры разных последователей Марса... Опять побряцать захотелось. А мне потом разгребай ошметки и сортируй останки, да складывай, как было раньше.

Уходят все, кроме Триумвиратова.

Триумвиратов. Ребятки! Здесь я опять вынужден вмешаться. Поймите, чтобы в полной мере передать правдивость происходящего, я вынужден сохранять лексику действующих лиц. А правда для меня – всё равно, что рельсы для локомотива. И я не собираюсь гнуть их в дугу в угоду всяким там. Но от себя, как от соавтора этой пьесы, прошу пардона, и за Очернителя особенно. Он, конечно, злоупотребляет сквернословием, хотя сейчас и не такое можно услышать, и даже от особей женского пола!
Но правда для меня – основа повествования. Куда там до неё художественному вымыслу! Вот так вечно и мечешься между правдивым и приличным... Что поделать: лично удостоверяю – Очернитель был правдив на суде, как Лазик Ройтшванец в своей несчастной жизни. В подробности вдаваться не стану, поскольку во второй части пьесы вы узнаете и о жизни, и о кончине этого нелепого и правдивого человека. А вот если снова сказать об Очернителе, то когда он, ну, ещё в самом начале, остолопом меня обозвал, тогда он был неправ! Хотя по себе знаю: в таком состоянии, после ночных возлияний и опустошений, наутро такое можешь ляпнуть, что потом каешься целых часа три. Хотя Очернитель каяться не будет. Ну, да чёрт с ним, как говорит Судья!
А правда, может, и вам кофейку выпить? Что в зале торчать без толку – всё равно они сюда не скоро вернутся. Все в буфет! Там вы с ними и поговорить сможете – если, конечно, они до вас снизойдут. Очернитель проще остальных, только грубиян. А если кто знает латинский, то с Рувимом на «хэ» попрактиковаться можно. Вот за рюмочкой, да за практикой время с пользой и пройдёт. А в перерыве рабочие-ветродуи в зале амбре райское распылением сделают! Вытеснят ангидридный дух дуновением вселенной под названием – «Райский Сад».

(Уходит и сам себе командует.)

Занавес!

 

Антракт

 

 

Действие второе

 

На сцене появляется Триумвиратов.

Триумвиратов. Ну, мы с вами теперь знакомы, и вы мне почти не страшны. А в начале-то спектакля я на сцену... (хихикает) аки в клетку с хищниками. Смешно вспомнить: голос дребезжал, будто на ходу какая-то железка в машине отваливается, очёчки и брючки спадали... умора. Известное дело: первую песенку зардевшись спеть. Теперь – совсем другое дело. Расселись? Удобно?
Тогда – внимайте – действие второе!

Действующие лица – те же и новые.
(Показывает на себя пальцем)
Я. Всё тот же, да не совсем. Опять я здесь и как соавтор, и как действующее лицо в разных ипостасях. Писарем меня всё-таки оставили при Суде. Но и как свидетель я снова тут выступать буду – от имени Ильи Эренбурга и его героя Лазика Ройштванеца, такого же правдивого, как я. Остальные лица как бы есть и в то же время как бы нет. Но всё-таки присутствие их ощущается. В Приёмном Покое, как и в нашей жизни – слишком многое «как бы»...
Итак, перед перерывом я извинился перед почтенной публикой за нехорошие слова Очернителя, так что можно продолжать процесс. Как раз (заглядывает за кулисы) и весь Высокий Суд возвращается. Наверное, уже кофею напились. А может, и ещё чего-нибудь бодрящего приняли. Ну, да вы их там сами видели и знаете, что к чему.

Картина первая – продолжение Суда. Занавес!

(Сам себе.) Встать, Суд идёт!

Входят Судья, Очернитель и Защитник, а также Серафим и Рувим на «хэ.

Судья (Обвинителю.) Что-то твоя протеже, эта ведьма пышнотелая, такой жидкий кофе подала, а на бутерброде колбаса, как папиросная бумага, и её коньяк сильно смахивает на подкрашенный самогон. Подыщи другую.

Очернитель. А толку-то. У другой ведьмы колбаса будет толщиной в наночастицу. Сколько мы их сменили – одна способнее другой!

Судья. И то правда. Я об этом не подумал. Давай тогда по делу.

Очернитель. Ты бы оставил свои предрассудки, да ко мне в гости пожаловал – уж мои бы расстарались, угостили тебя. У меня коньяк, такой коньяк, что всем коньякам... А бастурма от соседей –из конины высшего сорта...

Судья. Потише не можешь? Раззвонил на всю вселенную...

Очернитель. А я, Твоя Воля, смотрю, ты обратил внимание на буфетчицу. Скажи, хороша ведь? Тут – две сдобы, и изюминки на вершинках. А тут вообще: каравай и каравай, какой хочешь – выбирай. Хороша Маша! Как говорится: ты скажи, и будет наша.

Судья (громко). Кулинарную тему временно закрываю! Я кому сказал, давай по делу! (Тихо.) Что же ты при всех-то?

Очернитель (тихо, доверительно). При этих, что ль? Судья (шёпотом). Да мало ли что. Очернитель (тихо). Писаря всё равно в фитильную – его песенка спета. А Лазарь не считается – у него всё рыльце в пуху. Если дерзнёт вдруг, то сделаем его рыбой. Вьюном или килькой, например. (Громко.) Лазарь, хочешь стать барракудой, этакой паскудой морской?

Судья (громко). Я попрошу! Сегодня обойдёмся без превращений! (Тихо.) Бережёного всё бережёт – как бы чего не вышло.

Очернитель. Так если ничего туда не войдёт, то ничего и оттуда не выйдет. Завет Перлица нашего игнорируешь? А ведь он наказал плодиться и размножаться. Как говорила славная грешница дева Арина: «Тебя послушать – всем людям разживотиться надо, у тебя это давняя повадка, а приплод где возьмешь? Ты меня толком облегчи...» – такие были её слова у тебя на приёме.

Судья. Что-то я не помню этого. Небось, сам придумал.

Очернитель. Как можно! Исключительно Аринины слова привёл. На память пока не жалуюсь, в отличие от некоторых.

Судья. Ну-ка, давай отойдём в сторонку... А ты откуда про эти слова знаешь, змей? Опять на яблоне сидел во время закрытого Слушания?! Смотри, доложу Нашперлицу, что ты яблочки тыришь, да ещё и девиц ими соблазняешь. Наша-то дурочка попалась на твою уловку.

Очернитель. Ваша-то, как ты говоришь, дурочка яблочко сама сорвала! Ибо деяние это – суть её естества. Тут спрашивать надо с того, кто её такой сделал. А кто у нас создатель всего, и прочая, и прочая? А?.. То-то же. И ты ведь это знаешь, но говоришь так, как тебе велели – будто это я её соблазнил. А меня в тот день здесь даже и не было. Я в фитильной процесс налаживал – как раз по просьбе Перлица. Ему уже тогда понятно было: появились люди – готовь фитильную... Еле разжёг без горючего материала. А вы потом в своей книге всякого вздора понаписали. Так это всё клевета на меня за то, что Первому перестал подчиняться и угождать... А что до яблочек... ну вот ты скажи: как без яблочек-то? Там витамины, без них четверги пресными кажутся.

Судья. Я их сам не ем, берегу на всякий случай.

Очернитель. Твоя Воля «всякого случая» боится больше, чем огня – как бы чего не вышло.

Судья. А ты не забывайся! Смотри, осажу, как тесто в квашне!

Очернитель (насмешливо). Ой, ой, ой, испугал! Как бы тебе самому куда не сесть... с последствиями для musculus gluteus, как называет её твой подхалим-латинист. Замучаешься колючки вытаскивать, а на процессе не сидеть вальяжно – стоять столбиком будешь, как суриката.

Судья. С тобой разговаривать можно, только гороху наевшись. (Обращается к Триумвиратову.) Отыщи-ка: грешная баба Арина. (Очернителю гневно.) В каком году это было?

Очернитель (монотонно). Это было в тысяча девятьсот двадцать втором году, когда шуты гороховые давали представление в Москве. И в этом же году запись твоего разговора с грешной бабой Ариной опубликовал Исаак Бабель.

Судья. Во дают! Везде они! Даже сюда пролезли! Жаль, что этот древний народ теперь мне не подвластен. У них свой Судья. А то я бы..! (стучит). (Триумвиратову.) Слыхал? В двадцать втором. Посмотри – были ли там такие слова?

Триумвиратов (тихо.) Точно были. «Ты меня толком облегчи...» – так было сказано. Я хорошо помню эти слова. Я их тогда ещё повторил на своей, если так можно выразиться, аудиенции. А ты, бессовестный, ведь знал, на что меня сподобил. Облегчил, называется!

Листает Книгу Судеб, задумывается.

Если верить Исааку Бабелю, то Арина отправилась к Самому в Приёмный Покой в двадцать втором году, а встретились мы с ней там в девяносто девятом, когда я после реанимации Самому представился. Чепуха какая-то получается со временем: или это Арина блудила и шаталась по вселенной семьдесят семь лет, или это я из девяносто девятого года угодил в тутошний двадцать второй? Как тут не поверить в четвёртое измерение и прочую чертовщину! Всё у них тут, не как у людей. Хотя нет, очень многое похоже – я так думаю, а думаю я всегда правильно. По крайней мере, у нас справедливая очерёдность тоже не всегда и не везде соблюдается. Кому-то – сразу и здрасте, и добро пожаловать, а другому – приходите завтра, а лучше вообще тут не появляйтесь... (Громко). Вот, нашёл! (Читает). «Будет тебе сладостный отдых, дитя божие Арина, будет тебе легкая молитва, как песня. Аминь».

Защитник. Благостны и справедливы вы, Ваша Честь. А милосердие ваше простирается без границ.

Серафим. Наивысшее удовольствие от вашей милости.

Рувим на «хэ» (падает на колени). Воистину!

Очернитель. Так что и с буфетчицей Машей можно с полным удовольствием, потому что забавы у неё тоже много. А лёгкую молитву и опосля можно сотворить, если сильно приспичит.

Судья. Писарь, скажи Петруччио: пусть не занятые Альфреды внушат нашей буфетчице относительно коньяка и колбасы... и прочего, выпирающего не по нашему уставу. (Очернителю.) А ты давай по делу, змей.

Очернитель. Как скажешь, Твоя Воля. (Довольный, смеётся. В сторонку и тихо.) Стареешь, брат. Вчерашний день уже не помнишь. Не больно ты и грозен, как я погляжу. И воля твоя немощная – с Машей тебе уж не совладать. Проходят твои лукавые времена. Мои наступают – лихие, да не лицемерные. Это раньше тебя якобы слушались, но поступали по-моему. Теперь же я! Один! Правлю бал – без тебя. (Напевает.) На земле весь род людской чтит один кумир священный...
(Громко.) Итак, к делу. Уже в детском саду, в младшей группе, обвиняемый проявил большие задатки будущего политика. Как-то детям читали сказку, в которой старик ловил рыбок и насаживал их на кукан. Обвиняемый сразу заметил, что некоторые дети слова «кукан» не знали и пугались, когда его слышали, потому что вообразили себе невесть что. Обвиняемый запомнил маленьких трусов и с тех пор всегда имел дополнительный десерт. Стоило ему произнести: «Давай яблоко, а то скажу старику, и он насадит тебя на кукан!» – и яблоко оказывалось в его руках. Далее процедура упростилась. Он говорил: «Кукан!», и жертва отдавала любимую игрушку в его руки. «Кукан!» – и несчастный брал его вину на себя. А нашкодивший тихо радовался, видя, как наказывают невинного. Однажды, правда, один из них пожаловался. Так Политик всё равно открутился от наказания, а жалобщика потом закуканил до тихого ужаса. Этот опыт ему пригодился в карьере, но уже в усовершенствованном виде.
Придумывал он и другие каверзы, кои подробно перечислять нет смысла. Только за три года, четыре месяца и пять дней пребывания в саду он поимел лишних сто девяносто четыре яблока, двести восемьдесят два компота, девяносто семь стаканов клюквенного киселя, сто шестьдесят три мандарина, двести пять конфет. В позорном углу за его вину мальчики отстояли сто восемьдесят три часа, девочки тридцать шесть часов. Простая, но впечатляющая арифметика, которая в дальнейшем превратилась в алгебру с началами анализа, а там и в высшую математику. Обратите внимание: в раннем детстве любимым литературным героем у будущего Политика был Волк из сказки «Теремок», и особенно ему нравились такие его слова: «Ловить Мышат! Давить Лягушат! Ежей душить! Петухов потрошить!» И, как пишут в газетах: «Их он с трепетом пронёс через всю жизнь, черпая в них своё вдохновение и воплощая предначертанное ещё в детстве»... А дразнилка, которую Политик, хохоча и приплясывая, в одном только детстве произносил в среднем сто тридцать два раза в год, звучала так: «Обманули дурака на четыре кулака! За это мне ириску, а тебе...» (С сожалением.) Нет, дальше не буду продолжать, а то с лица Лазаря штукатурка с белилами отвалится от такого натурализма.
Твоя Воля, небеса вопиют! Что тут разбирать! «Победный клич ребёнка при удавшемся невинном розыгрыше, да детские шалости» – так всё это квалифицировал Защитник, который милосерден только к обвиняемым, но никак не к их невинным жертвам. Я же только за это за всё предлагаю: прежде, чем зафитилить обвиняемого, надо надеть его на кукан, чтоб потрепыхался на нём до посинения. Это будет, так сказать, предварительная мера.

Защитник. Ваша Честь, это у нас Суд или что? Очернитель уже и приговор огласил. Если так даль...

Судья (перебивает). Не передёргивай. Небось, сам знаешь, что это Страшный Суд. Очернитель только предложил предварительную меру перед основным наказанием, вот и всё. В конце Мы подумаем, может и утвердим. Парик поправь, модник.

Защитник. И вообще, прошу Суд соблюдать процедуру и не называть О Хара обвиняемым. Он только представший перед Высоким Судом, но не обвиняемый.

Очернитель. Это мы в конце посмотрим, представший он или осуждённый.

Судья. Что ещё за ним?

Очернитель. После сада – школа. Здесь Политик приобрёл основные навыки для будущих масштабных интриг. Постоянно создавал и менял кружки с целью якобы дружбы против кого-нибудь, чтобы всегда быть лидером. И это ему удавалось. Приёмы и методы были разные: хитрость, лицемерие, подлость, подкуп, ложь – всего и не перечислить. С сильными заискивал, им угождал. Со слабыми не церемонился, достигая своих целей.

Защитник. Ваша Честь, в действиях подзащитного в этот период нет ничего противозаконного.

Очернитель (с сарказмом). На этот раз уважаемый Защитник прав. Хитрость, лицемерие, подлость, ложь у политиков не противозаконны. (С шутовским поклоном.) Спасибо Защитнику за уточнение!
Школу Политик закончил с грехом пополам. В прямом и переносном смыслах – уже законченным интриганом и круглым троечником. Дальше по блату институт, где Политик сначала, по школьной традиции, возвысился над всеми старостой, потом – партийным секретарём факультета. Твоя Воля, давай передохнём, а то дальше и продолжать-то тошно.

Судья. Давай в двух словах, без твоей вечной обезьяны.

Очернитель (с глубоким вздохом, скороговоркой). Интриги, ложь, обещания, обман, предательство – и вот он на самом верху.

Судья. Тебе бы только всё чернить. Что-то хорошее он сделал?

Очернитель. Сие мне не известно.

Защитник. Он много чего хорошего сделал, например: дом построил, дерево посадил, сына вырастил...

Очернитель. Подлеца он вырастил себе под стать. Ему не дом, а дворец построили. При его зарплате он мог бы скопить денег только на трёхкомнатную квартиру на окраине города, да и то лишь в условиях жёсткой экономии. Но если бы ему платили по сдельной системе – за произведённое, то через двадцать семь дней он бы сдох от голода – как те два генерала, если бы не мужик. Ибо, кроме подлых интриг, делать он ничего не умел. Дерево он, правда, посадил на своём юбилее – за ствол подержался и лопатой горсть земли в ямку соизволил бросить.

За кулисами звучит цыганская музыка. Все в недоумении.

Триумвиратов. Так, а тут у нас что? Что за звуки? (Листает пьесу.) Ага, вот это где. Написано: перебивая Наисладчайшую, слышится цыганская Величальная.

За дружеской беседою,
Коль пир идет горой,
Заветам дедов следуя,
Мы песню пропоём.

Судья. Что за чертовщина! Писарь, поди к этому Петрухе, узнай, что за шабаш он там допустил. Да ворота не закрывай.

После ухода писаря песня слышится громче.

И с ней отрадней дышится,
Всё станет веселей,
И в этой песне слышится
Нам отклик жизни всей.

Поём припев старинный,
Слова текут рекой,
К нам приехал наш родимый,
Наш желанный, дорогой!

Имя поют неразборчиво.

Пей до дна! Пей до дна! Пей до дна! Пей до дна! Пей до дна!

Входит писарь, он же Триумвиратов.

Триумвиратов. Ваша Честь, это цыгане в очереди своего старого приятеля увидели – радуются: поют и пляшут. А с ними и медведь, вот умора...

Судья. Откуда взялись эти безбожники? Кто их сюда привёл?

Очернитель. Твоя Воля, это с моей епархии. Меня дожидаются. Я вчера, вернее сегодня не успел с ними расплатиться за ночное. А хор хороший! Я его с сорока стран собрал по человечку. Твоя Воля, пусть они попоют для разнообразия, а то твои одно и тоже нудят – осанна да осанна.

Защитник (умиляясь). Да и я уж очень люблю их «Невечернюю». У ней мотив душещипательный.

Триумвиратов (тихо). И то правда – что же это за пьеса без душещипательного? Надо, чтобы зрителя проняло.

Судья (грозно). Ты что-то сказал, писарь?

Триумвиратов. Говорю – уж очень душещипательно поют эти цыгане, Ваша Честь. Меня аж проняло.

Судья. В фитильной ещё не так проймёт.

Триумвиратов (тихо). Как что, так на тебе – фитильную. Будто другого у вас ничего нет.

Очернитель. Твоя Воля, скажи: «Добро!». Ведь ты милосерден, и значит, добр. Да и то сказать – сидим тут: (поёт) «Без вин, без курева, жилья культурного... За что забрал, начальник? Отпусти!»

Судья (миролюбиво). Я смотрю, у тебя в башке ещё не выветрилось. Ладно уж. Уговорили. Только там, за воротами. А то вам волю дай, вы и медведя сюда припрёте. Не Суд, а бардак какой-то. Пойдём, поглядим на новопреставленного, из-за которого твои цыгане так беснуются. Хоть какое-то разнообразие. Потом пусть мне аллилуйю споют – от неё я млею.

Уходят все, кроме писаря.

Триумвиратов. И то дело – публика хоть музыкой да пением развлечётся. Но представление с медведем смешнее. Косолапый такие выверты показывает – лапой сюда, лапой туда... Да ещё одели его смешно – в реформу, расшитую золотом. Ой, оговорился! Слова уж больно похожие. В униформу он одет – цирковую, с позументами. Пойду тоже на медведя подивлюсь. Уморительные па выделывает! А уж как мёд любит, каналья этакая! Пчёлки собирают, собирают, а он лапой хвать – и труд тысяч пчёлок себе в пасть. Конечно, когда в такой силе... да что тут говорить!

Музыка и пение продолжают звучать ещё какое-то время.

Триумвиратов. Картина вторая. Встать, Суд идёт!

Те же действующие лица занимают свои места.

Судья. А это что за тип, которому цыгане подносят?

Очернитель. Тоже Политик. Очень рьяный! Он в молодости громче всех пел: «Наш паровоз вперёд летит. В коммуне остановка».

Судья. Безбожник, значит.

Очернитель. И ренегат.

Судья. Из твоих, значит, этот гад.

Очернитель. Почему из моих?

Судья. Ты же сам сказал, что он гад какой-то. Рептилия – если по-научному.

Очернитель. Нет, Твоя Воля, таких и я не держу. У меня все преданные. Если надо, на костёр пойдут – как тот, которого твои на костре сожгли. А эти гады – как саламандры, в огне не горят. Да и в воде не тонут. Как одно выделяемое ими вещество под названием...

Защитник (перебивает). Заявляю протест! Прошу не отягощать неблагозвучием слух Его Чести.

Судья. Протест принят. Про это сам знаю. Не отягощай слух Лазаря, раз просит.

Очернитель. Слушаю, Ваша Честь. Господин Лазарь Борисович это самое каждый раз защищает, поэтому ему даже в уши затычки вставить хочется. А вот перед тем, как подать нам, он это самое окунает в сироп и преподносит уже заглазурованное и посыпанное сахарной пудрой. Как будто мы не знаем, что там внутри.

Судья (морщится). Так что там про паровоз?

Очернитель. Он всё пел, пел про паровоз, а потом его же и под откос пустил на пару со Стрелочником. Причём там были и вагоны, «набитые людями», как поется в песенке, но эта песенка уже про другой паровоз.

Судья. Так он здесь со Стрелочником? Очернитель. Увы. Последний раз Стрелочника я видел в санатории на профилактике. Всеми путями старается оттянуть Страшный Суд. Судья. Ну, это без нашего соизволения ещё никому не удалось. Лечись, не лечись, а предел с рождения положен. (Заинтересованно.) Слушай, а твой хор знает про паровоз?

Очернитель. Который вперёд летит?

Судья. Эту-то я слышал много раз. А вот про другой паровоз не удосужился.

Очернитель. Немудрено. У них там своё Первое лицо, оно музыку и заказывает. Но это мы поправим – моя сборная хоровая капелла может исполнить любую песню из репертуара народов мира. Пойду, прикажу. Звучит «Семь сорок».

Судья (напевает). В семь сорок он приедет... Душевно. Почти как аллилуйя. Да... (Триумвиратову.) Позови Петручио.

Входит Петруччио.

Петруччио (с выражением.) Кушать по-да-но.

Судья. Петруха, ты что несёшь-то? Проснись. Сегодня пятница. У нас Судный день идёт. Это по субботам у нас «На всякого мудреца...» Там будешь говорить своё «кушать подано» и докладывать: «Сударыня, уродливый пришёл».

Петруччио. Прошу прощения, Ваша Честь, дни перепутал. Подумал, что сегодня у нас «...довольно простоты».

Судья. Совсем стар стал. В богадельню тебя сдать, что ли.

Очернитель. Давно пора. Ему там самое место, этому о-о-постолу. Судья. Сколько раз втолковывать тебе: надо говорить не о – опостолу, а – астолопу. Чёрт, совсем запутался из-за тебя.

Очернитель. Какая разница: опостол, астолоп – что в лоб, что по лбу. Что об стол, что по столу, что по апостолу.

Судья. Ты моих не трогай, а то я твоих так прижму, что чертям тошно станет.

Триумвиратов (смотрит в текст). Вот, опять! Этого нет в нашей пьесе. Какая-то отсебятина. Умываю руки. Пусть дальше делают, что хотят и как хотят.

Судья. Что ты там опять бормочешь?

Триумвиратов. Здесь нет этого про апостола и остолопа (показывает пьесу).

Судья. Подай суда, тьфу ты, сюда свою пьесу! Я исправлю твою галиматью. У меня это просто: не было – и... да будет так! (Любуется на исправления.) И сказал Я – и это хорошо! (стучит). Так будет и впредь. Петруха, а ты что здесь делаешь? Твоё место у ворот.

Петруччио (кивает на Триумвиратова). Дак он меня позвал.

Судья. Ты зачем его позвал?

Триумвиратов. Господи, Ваша Честь, так вы приказали!

Судья. А я зачем приказал?.. Хотя правильно, раз я приказал, значит, так нужно. Всё, Петруччио, иди на место. Защитное слово предоставляю правозащитнику.

Очернитель. Ну, сейчас Лазарь, как обычно, запоёт-затянет заунывную защитную. (Кричит вниз.) Коллеги, полундра! Сейчас сверху всё посыплется. Спасайся, кто может!

Защитник. Господин Ваша Честь, спасибо за предоставленную возможность высказать несколько правдивых сентенций о моём подзащитном, без вины обвинённом уважаемым Очернителем. С первых минут своего появления на белом свете мой Подзащитный возрадовался и, издавая ликующие звуки, начал без устали, во всю силу своих легких, славить всё совершенство Создателя, сотворившего его мир. И так он славил деяния Творца своего не только словами, но и делами, вплоть до настоящего момента. Чтобы ни делал мой Подзащитный, какие бы подвиги ни совершал, он всегда творил дела свои с Главным именем, Ваша Честь.

Очернитель (оживляясь). И это сущая правда, Твоя Воля. Политик, прежде чем послать соотечественников на войну и на верную смерть, всегда говорил им с высокой трибуны: «С нами Сам!» (возводит глаза кверху, поднимает указательный палец).

Все, кроме Триумвиратова, замерли в немой сцене.

Триумвиратов. Ребятки, я уже говорил вам, когда представлял действующих лиц, что грубости, которые они употребляют – это их полная отсебятина. Прошу пардона, но ни я, ни Исаак, ни Илья – мы тут ни при чём. Ну, нет этого в рукописном экземпляре пьесы! Они сами тут творят, что хотят! Самоуправщики. Волюнтаристы!

Суд оживает.

Судья (Защитнику, который замахал руками). Да подожди ты, умник! Возмущается ещё! Я слышал это неоднократно. И после такого призыва очередь растягивалась аж до Марса, до нашего буфета, который теперь, слава богу, снова называется так, как прежде. Ни кофейку попить, ни под яблонькой тихохонько посидеть – будь они неладны, эти очередники! Защитник. Это подзащитный так говорил не в смысле «С нами Сам» – то есть буквально, как это понял уважаемый Очернитель. А говорил это отвлечённо, иррационально, подразумевая смысл (скороговоркой пономаря): Он с нами как бы вообще, и как бы всегда, и как бы везде присутствует в наших священных намерениях и добрых делах, и одобряет их, несмотря на все ухищрения и происки врагов рода (протяжно) че-ло-ве-че-с-ко-го-о-о!

Очернитель. Эк, как е-г-о по-не-сло-о-о! (Передразнивает.) «Иррационально подразумевая смысл»! Твоя Воля, даже мои такую чертовщину выдумать не смогут, потому что в иррациональном нет никакого смысла. (Передразнивает.) «Он с нами как бы вообще, и как бы всегда, и как бы везде»... Политик со своими подручными организовал бойню, а во главе войны поставил имя Самого и его символическое присутствие в войсках. Ведь это слова Политика прозвучали на торжественном молебне, посвящённом началу войны. И перед каждой атакой эти слова снова звучали. Далее, со слов Защитника получается, что с молчаливого согласия и даже с одобрения Самого жмурики на Млечном пути оравой стоят – не протолкнуться. Каждый раз после такого возгласа Политика здесь нет ни минуты покоя – надо восстанавливать и сортировать, кого куда: этих безруких, безногих и даже безголовых и прочих останков (передразнивает) че-ло-ве-че-с-ко-го-о-о! Внизу все мои авралят. У наших соседей, похоже, тоже горячка наступает – оттуда, из-за стены шум, гам, тарарам. День и ночь слышится – а-л-л-а-а!. И во всём этом кровавом безумии он обвинил моих, как он выразился, врагов рода че-ло-ве-че-с-ко-го. А они, не щадя живота своего, поддерживают огонь в фитильной, дабы ядро не остыло. И нам за эти сверхурочные никто не платит – ни Вашперлиц, ни Их такой же перлиц, только называющийся по-другому. Как хочешь, Твоя Воля, но Защитник не изрёк истину, а изрыгнул непотребное. Сам – Сам! – у него не ведает, что творит.

Судья. Ну, это ты уж слишком. Защитник, продолжай, что у тебя там ещё записано. (Очернителю.) А ты тоже словами-то не очень-то.

Защитник. Спасибо, Ваша Честь, что защищаете правду и честь, так сказать, мантии. (Читает.) Моего Подзащитного все любили, начиная с первых мгновений его кристальной жизни. В детском саду его друзья добровольно отдавали ему свои лакомства, испытывая к Подзащитному нежные товарищеские чувства. Они уже тогда, в этом возрасте становления, предчувствовали всё будущее величие своего сверстника. Уважаемому Очернителю предоставили неполную и недостоверную информацию относительно компотов, киселей и прочего, и, соответственно, уважаемый Очернитель сделал неправильные выводы. На самом деле между Подзащитным и его товарищами происходила такая игра – Подзащитный говорил: «Кукан, куканчик. А положи-ка мне в карманчик». Дети... Они так любят играть, и на призыв: «Кукан!» детишки охотно отдавали свои игрушки, которые им уже надоели. Они старались защитить обвиняемого от невзгод, интуитивно чувствуя его превосходство. Точно такая же невинная история происходила и с другими вещами. Если непредвзято, но досконально во всём разобраться, то мы увидим и поймём, что это просто такая безгрешная забавная игра.

Очернитель. Твоя Воля, «кипит мой разум возмущённый и в смертный бой идти готов!» Политик в своей жизни, образно говоря, пять тысяч девятьсот пятьдесят четыре раза сказал: «Кукан, куканчик, положи-ка мне в карманчик», и это только во взрослой жизни. А этот так называемый Лазарь-певец...

Защитник. Ваша Честь, прошу запретить перебивать мою оправдательную речь! И я не «так называемый Лазарь-певец», а на высоком суде являюсь защитником невинных, но незаконно обвинённых.

Судья. Вон содовая. Ты бы охладил свой разум возмущённый.

Очернитель. А чего он: «невинных, обвинённых незаконно»... от его слов не только закипишь – спятить можно. По милости Политика за короткий срок внепланово на представление припёрлись восемьсот пятьдесят четыре тысячи двести тридцать шесть жмуров. Из них половина без обеих ног. Потом мои подопечные для четырёхсот тысяч восьмидесяти двух убиенных собирали по кусочкам восемьсот тысяч сто шестьдесят четыре ноги. Ибо на Страшный Суд (ехидно) все должны являться в первозданном образе, так распорядился Первый в своём циркуляре и по твоей подаче, Твоя Воля. А сколько за этот отчётный период мои разыскали и восстановили раздробленных голов, раскуроченных туловищ, вытекших глаз, оторванных рук и прочих размётанных останков ч-е-л-о-в-е-ч-е-с-к-о-г-о!

Защитник. Политик никого не убивал, Ваша Честь. Он и на войне вовсе не был, а все военные годы жил на даче. Политик только сказал своему народу: « Наши соседи живут не так, и их нужно научить, как правильно жить» И люди сами, по зову сердца, добровольно отправились к соседям, чтобы сказать им: «Соседи, вы не правы». А призыв: «С нами Сам!» воодушевлял людей, доказывающим соседям, что они заблуждаются – вот и всё.

Очернитель. И вообще, не наше это дело – восстанавливать первоначальный облик. Буду писать докладную Первому. Твои Альфреды должны этим заниматься, Твоя Воля. Пользуетесь своей близостью к Первому и везде моих подставляете. Если так и дальше будет, потушу фитильную. Пусть ядро остынет, а тартарары я упраздню. Когда все к вам попрут, мы внизу послушаем, что вы вместо Сладчайшей запоёте. Привыкли наверху пенки снимать, а на нас помои сливать.

Судья. Да ладно. Что тебя сегодня так разбирает? Сера выходит, что ли? Или ангидриду недобрал? Смотри, с Первым у меня хорошие отношения. А то! Как бы чего не выпало тебе. Что с обвиняемым – всё?

Очернитель. В фитильную его – вот и всё. Судья. Двое сказали: «вот и всё» Ещё остались двое, не высказавшие своего мнения. Серафим, что скажешь?

Серафим. Если всё, то значит всё.

Рувим. Finis coronat opus.

Судья. (Защитнику) Ты ведь чему-то учился. Что этот азиат сказал? Защитник. Это он по-латыни. Можно перевести так: конец – делу венец.

Очернитель. Ну и правильно – чего тут рассусоливать. Finis – и всё. В фитильную!

Защитник (делает вид, что негодует.) Ваша Честь, Рыжего Майзеля вы определили в самый пышный рай. А Очернитель склоняет Высокий Суд опустить моего подзащитного в фитильную. Взываю к вашей справедливости и милосердию.

Судья. Какого ещё Рыжего Майзеля?

Очернитель. Того самого. Он ещё с весов справедливости один свой тяжёлый грех схватил и спрятал в карман, чтобы райская чаша верх взяла над адской.

Судья. Это который своего учителя отравил, чтобы полученные знания никому, кроме него, не достались?

Очернитель. Да нет! Тот был не рыжий, а горбатый. А Рыжий есть «сущий агнец». Это слова из защитной речи коллеги Беленького, произнесённой с пафосом на том суде.

Судья (недоумевает). Говоришь, Рыжий один свой грех спёр с весов? А я его в пышный рай определил? Что-то не верится – чтобы Я, за такой ужасный проступок, да в рай... Точно знаете, что этого Майзеля судил именно я?

Очернитель. Майзелей много, всех разве упомнишь. Но какого-то Рыжего Майзеля Ваша Честь точно судила, когда ещё он был подвластен Твоей Воле, то есть до потопа. А потом они, я имею в виду Майзелей и им подобных, другого себе Судью выбрали.

Судья (ворчливо). Наш Судья, их судья... Я всегда говорил, что у нас сплошные бюрократические проволочки! С каждой прорвой штаты раздувают, никак не угомонятся... И чем дальше, тем всё быстрее появляются всякие замы и завы, и ведь каждый себя за главного почитать требует! С другой стороны, и людей уже немеряно расплодилось, а тут какое-никакое разделение труда, а то Мы одни так и судили бы бессчётно и безвылазно... Такая вот диалектика.

Триумвиратов (льстиво). Единство и борьба противоположностей.

Судья. Че-го-о?..

Триумвиратов (торопливо). Не нахожу такого в вашей книге.

Судья. Наверное, позапрошлый писарь и его формуляр заполнить забыл. За такие промашки в фитильную и отправился. О-о-о, как мне всё это надоело! Вот народец! Бьёшься, бьёшься тут, а они там в картишки дуются, да самогоном с падалиц ублажаются. Где ж нам истину узнать, спёр Рыжий грех с весов или (Очернителю) ты на него наговариваешь? Здесь никому верить нельзя. Один одно плетёт, другой другое. Все врут, врут, и врут безбожно.

Очернитель (равнодушно). Обычное дело – суд ведь. Здесь по-другому не бывает. Каждый себя выгораживает. Кому охота в фитильную, а тем более в процедурную на правИло.

Триумвиратов (наконец осмелился). Ваша Честь, я знаю, как всё было.

Судья. А ты-то откуда знаешь?

Триумвиратов. От Лазика Ройтшванеца.

Судья. Кто же это с такими подозрительными именем и фамилией?

Триумвиратов. Ваша Честь, дегенерат он.

(Очернитель и Защитник прыснули со смеху.)

Так защитник Ландау охарактеризовал на суде его натуру.

Судья. Вот только свидетельств дегенератов нам тут и не хватало.

Триумвиратов. Он правдивый дегенерат, Ваша Честь.

Судья. Дожили вы там у себя. Чтобы быть правдивым, надо быть дегенератом?

Серафим. Воистину так, господин.

Рувим (на хэ). Так было, так есть, так будет! A priori!

Судья (поморщившись). Эк его разбирает! Что он опять сказал на своём тарабарском?

Защитник. A priori. Это он по-латыни. Ну, как бы аксиома.

Судья. Что такое аксиома?

Защитник. Ну, как бы постулат.

Судья. О-о-о! Ты можешь сказать толком, без своих финтифлюшек?

Защитник. Ну, постулат - это как бы догма, претендующая на истину. Только она, если так можно выразиться, слепая истина, но зато освещённая.

Судья (держится за голову). О-о-о! (Защитнику) Дождёшься, превращу тебя в Серафима или в этого, как его... вообщем, который на «хэ» начинается. Всё время забываю его имя. Оно какое-то восточное, что ли?

Очернитель (презрительно). Нашёл с кем связаться, Ваша Честь. Ему только бы витийствовать. Зануда – что с него взять.

Судья (Защитнику). Как у тебя всё так получается, что и сам чёрт не разберёт? (Триумвиратову). Ну что, не отыскал своего дегенерата?

Триумвиратов. Его нет ни в фитильной, ни в Книге Судеб.

Судья. Значит, где-то ещё шляется. Скажи дежурным Альфредам, чтоб представили его сюда.

Триумвиратов. Ваша Честь, Лазика нет и вольных списках.

Судья. А-а, так он теперь из этих, неподвластных. Да... когда-то я один всех судил. Да и то сказать, народу было... по пальцам можно было пересчитать. Размножились, расплодились. Разных судей себе понавыбирали. Как это у них называется?

Очернитель. Многопартийное вероисповедание. Каждая партия людишек – в своей особой партийной вере.

Судья. Да оно бы и ладно. Только ведь теперь они то туда, то сюда шастают! Из одной партийной веры в другую. От этих перебежек только путаница получается – то подсудны, то нет.

Очернитель (презрительно). Людишки – что с них взять, кроме сала для фитильной! Они творят присягу там, где кусок жирнее. Зато мои из них вытапливают гораздо больше, чем с не присягнувших. Да и жир у них качественней – с хороших продуктов.

Судья. Так, хорошо! Здесь Лазика никогда не было, так он-то откуда знает, как всё происходило на том суде?

Триумвиратов. Лазик слышал эту историю от Праведника.

Судья (кидает в рот леденец и долго грызёт, обхватив руками голову.) Какой-то дегенерат знает больше, чем я. С ума сойти можно! Везде их соглядатаи! Казалось бы, Нашперлиц творил мироздание один, рядом ни одной живой души не было – так нет, кто-то всё подсмотрел и потом об этом целую книгу написал. Другие иллюстраций понарисовали аж с интимными подробностями. Теперь и Его, и моя частная жизнь всем известны. А есть такие, что и глумятся над ней. Ничего, все попадут сюда, тогда попомнят, как насмехались! И ты, писарь, трепещи – ведь и ты этим уже не раз отличился!

Очернитель. На правИлу его! На правИлу!

Судья. Да подожди ты со своей правИлой. Заладил одно и то же. И так голова идёт кругом. Дай разобраться. Как Праведник сюда-то попал?

Очернитель. По очередному вызову. В допотопную эру он был разбойник, и Ваша Честь его судила. А в другой жизни он сообразил, что прибыльнее быть праведником. В праведниках он сильно нашкодил и перебежал от Вашей Воли к другой Воле. Там он хапнул не по рангу и ему пришлось, спустя две прорвы, опять к Вам вернуться. И был суд. В конце концов он снова стал разбойником, на этот раз финансовым. Но после очередной афёры и переметнулся к вашему коллеге. У которого он и по сей день служит советником по финансовым вопросам. Между прочим, Ваша Воля тоже за эти две прорвы два раза меняла своё подчинение первым лицам. Вот отчего такая путаница: и судьи, и подсудные якобы поклоняются то одному, то другому. На самом деле идол у всех один. (Поёт.)

На земле весь род людской
Чтит один кумир священный,
Он царит над всей вселенной,
Тот кумир - телец златой.

В умилении сердечном
прославляя истукан,
Люди разных каст и стран
Пляшут в круге бесконечном,
Окружая пьедестал, окружая пьедестал.

Судья. Вот я и говорю, что сам чёрт не разберет теперь, кто и где.

Триумвиратов. Я знаю, Ваша Честь. Рассказывал Лазик, что Судья сам Праведника на суд пригласил.

Судья (высокомерно). Не пригласил, а повелел. Ладно, рассказывай, как всё было, но если соврёшь, то я не знаю, что с тобой сделаю. Велю испепелить – даже жгутик для фитиля из тебя делать не будем.

Триумвиратов. Я никогда не вру, потому что всегда говорю правду.

Очернитель. Твоя Воля, что мы с ним тут валандаемся? Он тоже дегенерат, как и его правдивый дружок. Ведь и Лазика, и Праведника он сам сюда привел от Ильи.

Судья. От Ильи-пророка?

Очернитель. Нет, от Ильи Эренбурга. Он тоже писатель, Ваша Честь. Вот они где-то и встретились. Я уж и так стараюсь, слежу за этим племенем, по разным эпохам их раскидываю... Да толку мало: они не только своих, а ещё и чужих персонажей сюда тащат, и те – гляньте: опять, как живые...

Судья. А, писарь? Что скажешь на это?

Триумвиратов (гордо). Да, это я привел их сюда от Ильи. Я думал, что и у Лазика, и у всех у нас один судья и перлиц, а судей и перлицев, оказывается, много. Поэтому и запутался: одному нужна свечка, другому кочерга, а третьему и вовсе ничего не нужно. Вот почему вышла ошибка.

Судья. О-о-о! Больше не могу: то он свистнет, когда надо дёрнуть, то дёрнет со свистом, а теперь у него и вовсе всё наоборот! Очернитель. Твоя Воля, я же говорил, что он – остолоп. И не забудьте положить неподъёмный чёрный булыжник на его адскую чашу Страшного Суда, ибо он задумал обо всём нашем устройстве пьесу написать и уже конспект завёл. Твою канцелярскую бумагу подтибривает на свой дурацкий опус, а также на собственные писательские нужды.

Судья. Откуда знаешь?

Очернитель. Да мне ли не знать мирских соблазнов?.. Писарёк твой прославиться хочет. Он всё время про себя думает: «Я первый опишу всё это!». За пазухой, как камень, вредные листочки хранит, чтобы потом страшными обвинениями в нас бросить. Судья (лениво). Да видал я эту галиматью. Я его пьесу потом сам отредактирую. Куда он денется – всё будет по-нашему.

Очернитель. Твоя Воля, отдай его мне – я из него что-нибудь правильное сделаю.

Судья. Только не пойму, что можно сделать из пис-сателя.

Очернитель. Да много чего, например шланг водопроводный. Сад свой поливать будешь. Он привык воду и не только воду лить. (Смеются). Или пресс-папье тебе на стол – всё равно сиднем сидит, когда свои книжонки пишет, чтоб людей морочить. Какая-никакая, а всё-таки польза будет от пис-сателя. Но лучше всего он сгодится на растопку вместе со своими книжками. Отдай его мне!

Судья. Ну-ка, писарь выйди из сада! Да побыстрей – ходишь, как старая развалина.

Триумвиратов уходит.

Да и вы все трое идите вслед за писарем. Нам с Очернителем обсудить кое-что надо.

Все уходят.

Говоришь, отдать его тебе?

Очернитель. Ну!

Судья. Тебе-то хорошо – во тьме свои делишки творишь. А тут палит светила и палит – а на свету не разгуляешься. Очернитель. Так давай ко мне. Уж сколько я тебя зову-зову.

Судья. Опуститься к тебе легко. Потом не подымешься... Так говоришь, отдать тебе писаря. А где я возьму подходящего человечка, чтоб светилу вырубать и ночь делать? Сам знаешь, что это большая редкость.

Очернитель. Ой, да подыщу я тебе кого-нибудь, подожди чуток!

Судья. Я две эры ждал! А светила полыхает и полыхает – и всё на виду. Тебе-то хорошо, в твою Тьмутаракань никто и не заглядывает! Ну, и у меня теперь есть, кому выключать рубильник. Хотя это возможно только, пока Сам дремлет – ну, и то хлеб. Авось не заметит временного затмения. А кроме пис-сателя в ближайшие четыре прорвы и три эры никто не сможет светилу гасить и возжигать. И ты это прекрасно знаешь. Докладная, которой ты мне грозил, всё равно пойдёт через мою небесную канцелярию. И там она и ляжет намертво, а у тебя доступу к Первому нет. Подставить не удастся! И вообще: что ты всё время прёшь нам наперекор? Остепенись. Да и пора бы тебе покаяться и попросить у Него прощения. Побыл бы в санитарной зоне всего-то одну прорву, и тогда вместе бы могли чистый четверг отмечать.

Очернитель. Однажды я во всеуслышание ляпнул глупость: «Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами все дадут!» Теперь жалею о сказанном. Да уж поздно. Такие вот пис-сатели растрезвонили на весь свет – поди теперь изничтожь у людишек из памяти! (Ворчливо.) Счас, предложат – держи карман шире. И так дадут – и еще и добавят. А если вам мало показалось, то догонят и ещё дадут!.. Не за что мне просить прощения.

Судья. Вольному воля, спасённому – сам знаешь что.

Очернитель. Ой, подумаешь! У вас кроме яблочек ничего и нет. Да вы ими и не пользуетесь. Ни к чему они вам. Перлиц – существо, прости, господи, бесполое, а ты – уж очень бережливый, хоть и озабоченный.

Судья. Много ты понимаешь! Право, без гороху с тобой не поговоришь – привкус неприятный остаётся. Всё, иди позови писаря и остальных.

Входят Триумвиратов и остальные.

Судья. Да будет! (стучит). (Очернителю). Давай резюме на Политика. Очернитель. Подлец, вор, убийца. Посмертная вечная фитильная с предварительной мерой в виде кукана через рот и ребра. Пусть посинеет и потрепыхается на нём две эры. А если и кукан толстокожего не проймёт, то тогда перед фитильной пусть ещё и в процедурной большую хоровую правИлу попробует на две тьмы.

Судья (Защитнику). Твоё последнее слово.

Защитник (читает). Окинем мысленным взором всю праведную жизнь моего подзащитного. И мы увидим, что с младенчества и до представления Политик, несмотря на многочисленные неблагоприятные обстоятельства и происки...

Очернитель. Лазарь врёт, как всегда, то есть по долгу своей службы. Я на суде торчу не одну прорву лет, но никогда не слышал от их шатии-братии, чтобы кто-нибудь из них сказал честно: да, виновен, но заслуживает снисхождения – по таким-то причинам. Нет, они все под копирку говорят одно и тоже: невинен, и будем подавать бумажку Первому. Между прочим, в случае с Рыжим Майзелем никакие Праведники ни при чём. Просто за Майзеля своё слово сказало Первое лицо. Вот и всё! Куда Он повернёт дышло, туда и поедете. (С сожалением.) Вместо того чтобы – «Эх, залётные...», да к Азе в гости со всем хором, сидим тут, только время теряем. Всё равно Первое Лицо и этого Политика пристроит здесь, «под сенью пышных струй»... Твоя Воля, рванём, а? Давай кончать бодягу.

Судья (колеблется и тихо). Да я бы с удоволь... А вдруг Сам заметит, и вместо хвалебной или достойной в моём саду зазвучит: «Ныне отпущающе раба твоего...» Первому всё можно, а мне – ни-ни. А если Сам не заметит, то какой-нибудь Серафим или вот этот азиатский латинист на «хэ» обязательно наябедничает. Пока светло, нельзя. (Громко.) Регламент надо соблюдать.

Очернитель (тихо). Блюдисты, бдисты, лизоблюды! (Громко.) Как Первое Лицо решит, так и будет.

Судья (тяжело вздыхает). Так. А кто там на сегодня у нас ещё?

Очернитель. Чиновник. Твоя Воля, чего мы тут мурыжим. Политик, чиновник – два сапога-пара. О них давно сказано: Гога и Магога с большой дороги.

Судья. Чем-то они всё-таки различаются, раз названия у них разные?

Очернитель. Отличия небольшие: Политики стараются довести своё дело до войны, и тогда часть народа убивают быстро и наповал, а остальных калечат. Любимая их песня (поёт): На бой кровавый, святой и правый – марш, марш впёрёд рабочий народ... Чиновники же соотечественников пытают долго и мучительно в мирное время. Иногда казнят до смерти своими крючками. Политиков никогда не судят за воровство. Чиновников – редко, и то: или они посидят месяц-другой в вип-камерах, или просто их пожурят – «ай-я-яй». У них это называется условно осуждённые. Вот и вся разница. Судья. А этот чиновник какого ранга? Очернитель. Высшего пошиба, и биография у него, почти как у Политика, правда, смертей на нём поменьше.

Судья. Всё! Приговор оглашу после перерыва.

Триумвиратов. Встать!

Суд удаляется на совещание. Все остаются на своих местах, только Судья уходит.

Очернитель. К Нашперлицу полетел испрашивать приговор. А ни один Перлиц не сдаёт своих – бережёт яблочки, которые недалеко от его яблоньки падают. Лазарь, ты сегодня сам себя превзошёл, защищая этого хорька. Такого изощрённого вранья я давно от тебя не слышал. Что Политик тебе посулил за своё оправдание?

Защитник. У него есть наградной орден первой степени. Этого, как его? Ну, который самый первый был политик. Забыл его имя.

Очернитель. Каин, что ли? Защитник. Точно! У меня до сих пор нет такого ордена в коллекции. Всякие есть: за взятие куша, за сокрытие деяний, за отличное прислуживание, за дурную славу. Есть холуйские разных степеней за безупречную службу. Ну и прочие. А такого нет. Дорогая штучка. Чую, он сегодня будет у меня.

Очернитель. У тебя, Лазарь, орден – дорогая штучка, у Судьи толстая девица – штучка... А зачем соврал, что наш Судья судил Майзеля?

Защитник. Старик всё равно ничего не помнит из прошлого, но ему приятно чувствовать себя, как раньше – всемогущим.

Очернитель. Подхалим! Ну что? Прошвырнёшься со мной и с хором к Азазелке? Продолжим, так сказать, нашу кутерьму с новыми шалостями. Мои подобрали несколько новых шаловливок-сливок. Говорят, стоящие штучки, как вы выражаетесь.

Защитник. Нет, после вчерашнего ещё не очухался. А ты-то сегодня тоже уж очень сильно выражался: «Кипит мой разум возмущённый...» и прочее. Сам затянул эту судейскую бодягу, как ты выражаешься. Тебе-то что за дело да этого О Хари?

Очернитель. Да никакого! Просто захотелось досадить его благородию. Это ему за чёртово пойло, едрит-ангидрит его папашу. А ты что глаза вылупил, остолоп? Кричи давай!

Триумвиратов. Встать, Суд идёт!

Судья. Суд рассмотрел оба дела и присудил Политика и Чиновника... поместить.

Всё довольны исходом дела: Серафим и Рувим на хэ, Очернитель и Защитник. Серафим и Рувим затянули песню.

Серафим (объявляет). Хвалебная-правосудная.

Осанна, осанна, свершилось опять!
Мы с правдою в вышних парить и летать
И славить мудрейшего будем всегда.
Бесплотная сущность на то нам дана!

Защитник. Всё – орден мой! (Показывает язык Очернителю.)

Судья. Процесс окончен! Все могут разойтись по своим местам.

Уходят все, кроме Триумвиратова и Судьи. Очернитель и Защитник уходят обнявшись.

Триумвиратов. А я? Где моё место, Ваша Честь?

Судья. А твоё место у рубильника. Ты теперь к нему приговорённый.

Триумвиратов. Меня даже не судили, а сразу приговорили.

Судья. Такую мелкую шушеру, как ты, мы своей волей приговариваем, без суда и следствия. Всё, иди... а если что, отправлю в фитильную с вековыми отягощениями или вообще велю испепелить. А то – закажу тебе малую хоровую правИлу сотворить без поминания. И будут тебя править малой капеллой по очереди, и не день, и не два, а минимум три эры, если будешь неслухом. Всё, пора светилу гасить. Иди, балда!

Судья уходит со сцены.

Триумвиратов (в зал). Господа публика, я тут вот что подумал. Наверняка многих из вас заинтересовали подробности Страшного Суда, а также общие данные о вышних перспективах, если так можно выразиться, о здешних безобразиях. Пусть у нас будет не просто спектакль, а ещё и как бы встреча с читателями, которой меня Альфреды так незаслуженно однажды лишили. Пока идёт второе действие, присылайте мне записочки со своими вопросами, и я обязательно на них отвечу.

Раздаётся свист. Триумвиратов вздрагивает.

Ох, ты! Ну, чисто разбойник! Отвлёкся-то я всего на минутку... Но поскольку я ещё есмь писарь, (глубоко вздыхает), то надо идти дёргать рубильник. (Громко, в сторону кулис, приложив ладонь ко рту). Уже бегу, Ваше-ство-о! (В зал.) Но прежде чем погасить светилу, вот что ещё хочу сказать. Пока я сверху мироздания, отсюда хорошо видно, как звёздочки разноцветные полыхают. Шарики всякие крутятся день и ночь. А они такие разные и неповторимые! На некоторых даже есть жизнь. Эх, мне бы сейчас к вам спуститься! Провели бы этот вечерок с удовольствием где-нибудь в уютном месте. А лучше даже дома – с чашечкой... или с рюмочкой... И на звёзды хочу глядеть, как раньше – снизу вверх. Не торопил бы промысел, ещё успел бы попасть на неисповедимые пути! Ну ничего, мы с вами ещё встретимся!

Уходит.

Занавес закрывается.

 

 

Картина третья.

Из-за кулис выходит Триумвиратов. Он в простой белой рубахе и штанах, но без парика и мантии.

Триумвиратов. Итак, продолжим и мою линию жизни – ведь я тоже герой этой пьесы...

После двух моих побывок наверху несколько лет я жил припеваючи, писал расказы с одной буквой «эс» и прочие малые формы. Почти улеглась обида на Альфреда-ангела. И уж стали забываться мои посленебесные злоключения. Но так уж хитро устроила судьба, что свела она меня с романом Ильи Эренбурга «Бурная жизнь Лазика Ройштванеца». Да-да, того самого Лазика, о котором я всё пытался рассказать потом на Суде, будучи там писарем при моём третьем воспарении на небеса. Помните?..

Так вот, до знакомства с Лазиком я думал, что я и Арина являемся исключительными личностями, лицезревшими Главного распорядителя Приёмного покоя. Мы побывали Там, но снова возвратились на землю. И это есть научный факт! В подтверждение могу представить материальные доказательства свершившегося действия. Они хранятся в засушенном виде у меня дома – отдельно альфредовское в горшке, и моё в полиэтиленовом мешочке, как у космонавтов. Сомневающиеся могут даже их потрогать и сунуть, как Фома, в эти неоспоримые доводы, свой палец.

Но рассказ Лазика о Праведнике стал для меня сногсшибающим открытием. Оказывается, было диво дивное – человек, который с Главным распорядителем Приёмного Покоя был на короткой ноге! И виделся с ним регулярно – вот уж действительно Праведник!

До правдивого сказания Ройтшванеца я думал, что я и Арина – первые люди, которые после аудиенции у Самого, состоявшейся, можно так выразиться, прямо в космосе, снова задышали привычным земным воздухом. Мы удостоились и сподобились неслыханного – я так думал! Но оказалось, что у Судьи есть постоянный собеседник, и он шастает туда-сюда по мере надобности. Этот факт явился для меня сплошным разочарованием. До этого я думал, что я наипервейший. Грустно узнать, что я только второй. Это всё равно как у дамы сердца открывается, что какой то шустрый тебя уже опередил.

Но вернёмся к Лазику. Вот что говорит о нём его литературный отец Илья Григорьевич Эренбург. Этот Лазик – сплошное ходячее несчастье, потому что всегда говорит правду и только правду. Впрочем, когда он лежит, несчастье тоже ложится рядом. Правдивее Ройтшванеца можно встретить только в сумасшедшем доме. Только там обитают приверженцы правды-матки, и им хоть кол на голове теши, будут гнать своё. Как будто их левая рука всегда лежит на священной книге, и они поклялись говорить правду и только правду. А то, что таким, как Лазик Ройтшванец, самое место в правдивом и весёлом сумасшедшем доме, так об этом ещё на суде заявил его правозаступник господин Ландау. Вот его подлинные слова: «Конечно, Лазик Ройтшванец – дегенерат». Ему бы в нужный момент соврать, но каждый раз он изрекал истину – вот откуда его триста шестьдесят пять несчастий в году. А в високосном даже больше на одно несчастье.

Да, Лазик Ройтшванец – дегенерат, но примите во внимание: он не только правдивый дегенерат. Это можно было бы, скрепя сердце, стерпеть. Но он ещё к тому же и словоохотливый говорун, как все идиоты – вспомните хотя бы Йозефа Швейка, из которого бил правдивый фонтан, заткнуть который не было никакой возможности. Рассказам таких людей, как Лазик Ройтшванец и Йозеф Швейк, я совершенно верю. Верю настолько, как будто сам их придумал. Ибо всё, что они говорят – это не корысти ради и даже не для смеха, а исключительно ради торжества истины.

Нижайше прошу прощенья у Ильи Григорича, что всего лишь пересказал историю Лазика, опустив множество не столь важных подробностей. Хотя, даже извиняясь, не могу избавиться от чувства вины. Помните строчки из записной книжки наших с вами коллег по цеху, литературных отцов Оси и Кисы? «Удар наносится так: «Дорогой Владимир Львович! – Бац!» Куда ж от него денешься, от этого «бац», когда перекраиваешь всё ваше, как гомельский мужеский портной брюки какого-нибудь Пфейфера... Поймите, дорогой Илья Григорьевич, при всём почтении к вам для меня важнее не кудрявая речь и разные земные похождения вашего отпрыска, но факт прямого контакта другого человека с Главным распорядителем в Приёмном покое.

Кстати, Лазик называет Главного распорядителя богом. Ну и пусть так называет – это его дело. Этим словом много кого называют. Например, к Марье Ивановне по понедельникам и пятницам, когда её благоверный уходит на дежурство, приходит всё могущий и всегда могущий бог. Так она ласково называет своего соседа Петра Ивановича.

А на самом деле никто ничего не знает: ни я, ни Арина, ни даже Праведник. Сам себя на Страшном Суде Главный распорядитель Приёмного Покоя требует называть себя Ваша Честь или Твоя Воля. Но мне теперь доподлинно известно: есть сила выше его, и зовут эту силу Нашперлиц. А люди... что ж – каждый называет Его по своему. И ритуалы у всех разные, когда возносятся молитвы. Одни смотрят на восток, другие на запад, а третьи и вовсе задом наперёд. Некоторые – только в головных уборах, а другие – строго с непокрытой головой. Вариантов много. И правильно, потому что есть существенная разница – с какого конца разбивать яйцо. Приверженцы тупого конца всячески хулят адептов острого, и наоборот. Лично я всегда начинаю колупать яйцо посередине. На всякий случай. Потому что думаю: правда обыкновенно лежит между да и нет.

И вот она, беспристрастная и вожделенная правда из уст самого Лазика, рассказавшего о Праведнике, который запросто посещал самого бога.

 

В глубине сцены появляется Лазик.

Лазик. Я не умею сделать из моих чувств грохочущий реферат, но я расскажу вам сейчас одну суеверную историю.

Триумвиратов. Лишь немногие слова Лазика я запомнил слово в слово, ибо память моя осыпается, как листва в осеннем лесу. Поэтому – не судите строго! – дальше будет мой вольный (или скорее невольный) пересказ его истории.

Лазик. Вы вовсе не обязаны верить в разные пережитки.

Триумвиратов. И всё-таки – послушайте!

Лазик. Значит, жил один знаменитый человек – это был вполне благочестивый человек и считался чуть ли не святым, до того он был добр и умен. Одним словом – Праведник. Он разговаривал с богом запросто, безо всякой там дипломатии, причём разговаривал с ним не на том невыносимом языке, на котором написаны разные старые книги. Нет, он разговаривал с богом самым обыкновенным образом, как разговаривает один нормальный человек с другим нормальным. Бывало, он сердился на бога и тогда уговаривал его не делать глупостей и доказывал ему все толком, что и как надо правильно сделать. В хорошем настроении они вместе считали по пальцам.

Триумвиратов. Лазик не уточнил, что именно они вместе считали. Думаю, это происходило в воскресенье, когда они оба были свободны от мирских дел... Как-то в одно воскресенье я и сам считал ворон, загибая пальцы. Но в такой вышине, где происходит Суд – теперь я точно это знаю, – нет никаких ворон. Наверное, они считали звёзды или то, что простым людям никогда не сосчитать. Соломон, наверное, был неправ, когда утверждал: «Нельзя сосчитать того, чего нет» Это только простым людям недоступно. А всяким там и выше их рангом подвластно всё! Они сосчитают не только то, чего нет, но и то, чего никогда и не было.

Лазик. Иногда Праведник смешил бога, так смешил, что бог смеялся на весь свет и стекла дрожали от этого небесного смеха. Словом, Праведник умел заговорить бога, чтобы спасти какую-нибудь человеческую жизнь. Можете вы себе представить, как уважали и любили этого мудрого человека, потому что, я уже говорил вам, он был самым добрым человеком на земле.

Триумвиратов. Ой! Нет, не могу! Опять встряну. Вы ещё не знаете, что будет в конце, а я знаю. Это будет кошмар. Сразу скажу вам: такая доброта, как у этого Праведника – хуже воровства.

Лазик. Конечно, земля велика, и кроме этого мудреца на ней жили и другие люди, например, некто Рыжий Майзель – закоренелый паразит. Он был стопроцентным спекулянтом. Он хапал деньги, не стесняясь никаких уложений. Он давал ссуды под заклад, и он раздевал догола простаков. Он скупал дома, и кто знает, скольких людей он оставил без крова. Но вот у каждого насекомого бывают свои прыжки, как у блохи. Этот Рыжий Майзель раз в год терял свою черную линию.

На сцену опускается экран, на котором изображается без звука то, что рассказывает Лазик.

Лазик. В покаянный день, когда нужно каяться, чтобы простились все грехи, этот нахальный Майзель плакал неподдельными слезами.

(На экране Майзель убивается от стыда.)

Он вовсе не выдавливал из себя несколько приличных капелек, нет, он обливался настоящими слезами, потому что он хорошо видел, что он самый последний злодей. Он бил себя в грудь кулаком и отчаянно вопил.Но вот наступал следующий день, и он просыпался утром, как ни в чем не бывало. После дня поста он кушал сразу две курицы. И снова хапал деньги. А встретив благочестивого человека, он не опускал глаз, нет, он даже демонстративно засовывал руки в карманы.

На экране появляется Праведник. Смотрит задумчиво на Майзеля.

Рыжий Майзель. Сегодня, кажется, не покаянный день? Когда придет срок, я, может быть, снова покаюсь. А пока что я устраиваю мои дела. Говорят, что даже бог не любит бедных, почему же я их должен любить? Я люблю только хорошие деньги, и вы можете оставить меня в покое с вашими вопросительными взглядами.

Лазик. Праведник смущался и отводил глаза. Хотя он мог запросто беседовать с богом, но в сердце Майзеля не мог проникнуть.

На экране Праведник качает головой и уходит.

Майзель оставался ужасным злодеем, и все боялись и ненавидели этого рыжего пройдоху-афериста.

Триумвиратов. А дальше Лазик Ройтшванец рассказал о третьем человеке.

На экране возникает изображение Старика.

Он был стар, как наша земля. Он был уродлив, как уродливо горе. Он был несчастен, как может быть несчастен старый человек, у которого нет ни жены, ни детей, ни угла, ни копейки. Из его больных глаз текли постоянные слезы. Если он не спешил умереть, то, может быть, потому, что у него не было денег на саван. А, может быть, и не потому. Может быть, ему попросту хотелось жить, как хочется жить мне и вам. Словом, он не спешил умереть этот Старик.

Лазик. Праведника все любили, Рыжего Майзеля все ненавидели, а на Старика никто не обращал внимания. Он мог бы умереть, и никто бы не вздохнул. Но он не умирал. Он тихо жил, и только Праведник иногда заглядывал в его глаза, полные готовых слез. Тогда глаза Праведника загорались, как угли, от негодования на бога, который не утешил Старика в земной юдоли.

Экран гаснет.

Лазик. Майзель наконец-то умер. Конечно, можно говорить, что он умер от божьего гнева, но, скорее всего, он умер от переполнения желудка. Его похоронили, как подобает, то есть люди про себя смеялись от счастья и натащили к гробу кучу цветов – гораздо больше, чем любимым на свиданье. А вслух они плакали от обязательного горя – ну, так принято: делать скорбную мину на похоронах. Даже если вам невыносимо смешно или просто безразлично. Люди такие странные существа!..
Наконец злодей Майзель предстал под очи. Бог должен был решить, куда идти этому представленному – в рай или в ад. Как будто человек даже после смерти не может лежать тихонько в своей могиле.

На экране – знакомый сад, стол, за ним – Судья, рядом Очернитель и Защитник.

Когда люди выдумывали бога, они его сделали, конечно, по своему замечательному подобью. Они захотели угодить ему: «ты будешь судить нас, как самый невыносимый судья». Когда Рыжий Майзель предстал перед богом, это было как раз в очередной пост. На земле многие постились и каялись. Праведник молился в храме, а из глаз Старика на этой же молитве текли постоянные слезы. Ни Праведник, ни Старик, конечно, не знали, что вот в эту самую минуту господь судит Рыжего жулика Майзеля.

Немое действие на экране сопровождает рассказ Лазика.

А на небе уже шла работа. Притащили огромные весы, и все начали говорить в полное удовольствие. Сначала, конечно, выступил прокурор. Но умоляю вас, не ищите в этом никакого текущего намека – это был самый настоящий чёрт. Он требовал, чтобы умершего Рыжего паразита предали ему для высшей меры. Потом заговорил небесный правозаступник, и он бил себя в грудь крылом и долго кукарекал, пока богу не надоело. Бог, конечно, схватил звоночек и изрёк:
– Довольно! Теперь пора уже вешать дела этого Рыжего Майзеля.

Триумвиратов. Альфреды-ангелы быстро стали кидать на одну чашу разные злодейства Майзеля: здесь были слезы бедняков и жалобы вдов, и крики голодных детей, и все это самого первого сорта, так что черная чаша со страшным грохотом ударилась об нижнее облако. Тогда на другую чашу Альфреды стали накладывать совсем смешные капли, но неподдельные однодневные покаянные слёзы Майзеля.

Лазик. Рыжий совсем приуныл: какие же тут могут быть разговоры? С одной стороны куча злодейств, может быть, на сто тысяч целковых, а с другой стороны — кувшин соленой водицы. Но что же он видит? Светлая чаша мало-помалу опускается вниз. Конечно, будь это слезы для приличия, они бы весили мало, но это были настоящие слезы, которые текли из самого сердца, и они весили пуд, если не все сто пудов.

Триумвиратов. Чаши остановились — и одна не может перетянуть другую! Поровну оказалось добрых и злых дел в жизни Майзеля. Тогда сконфузились Альфреды-ангелы и даже сам бог изрёк: «Вишь как! Чаши устаканились!»

Большая пауза, немая картина.

Рыжий моментально сообразил, что при таком раскладе его ждёт долгая чистка с отбеливанием в санитарной зоне.

Лазик. Никто не знал, что делать дальше, а Майзель стоял и дрожал, но в голове его уже бродило новое злодейство. Улучив минуту, когда бог отвернулся, чтобы поглядеть, что делается в Америке, жулик Майзель схватил с черной чаши одно своё ужасное дело и быстро засунул его в карман.

Триумвиратов. Но, наверное, Майзель был уже не первым мошенником, и бог устроил весы так, чтобы они выдавали подобные обманы. Только-только Майзель совершил свою загробную низость, как черная чаша с двойным грохотом ударилась об нижнее облако, и все поняли, что Майзель хотел надуть самого бога, после того, как он надул уже миллионы людей.
Здесь даже заступник отказался от своего пышного красноречья: он не хотел защищать подобного злодейства. Но бог все-таки хоть чем-нибудь, да лучше обыкновенных людей, и он сказал Альфредам-ангелам...

Судья (с экрана). Я вовсе не хочу без последней речи отправить этого Майзеля в ад. Скажите мне, кто из вас хочет защищать такое последнее преступление?

На экране совещаются: кому защищать Майзеля. Каждый старается спихнуть это дело на другого.

Триумвиратов. Но Альфред-ангел, Серафим и Рувим на «хэ», конечно, признанные трусы, и побоялись нарушить небесную дисциплину. Они знали, что за малейшее ослушание их низвергают вниз тормашками – к чёрту на кулички. Чёрт только на небесном судебном процессе называется по-божески – прокурором. А в остальное неслужебное время его зовут не иначе как чёрт.

Серафим (с экрана). Мы не хотим защищать подобного злодея, но если ты обязательно хочешь, чтоб его кто-нибудь для виду защищал, то ты можешь вызвать сюда Праведника, потому что еще не было случая, чтоб он отказался защищать самого постыдного человека.

Триумвиратов. Так хитро выкрутились эта троица, свалив тяжкую ношу на человека. Это им, надо сказать, не впервой.

Лазик. В храме все увидели, что Праведник, не допев своей молитвы, вдруг уснул. Они, понятно, удивились, но они не попробовали разбудить его: если мудрый человек уснул, значит, так нужно. Они продолжали молиться. Они думали, что Мудрец уснул. На самом деле по приказу небесной канцелярии он поднялся вверх и предстал перед богом. Но даже не успев оглядеться по сторонам, где сидит какой ангел, он сразу начал защищать Майзеля. Он не перечислял его добрых дел и не показывал на кувшинчик с соленой водой. Нет, он сразу начал наседать на бога. Он сразу схватил бога за живое.

Праведник (с экрана). Спрашивается, за что ты его судишь? За то, что он здесь совершил еще одно злодейство? Я думаю, что одним злодейством больше или меньше – это никому не интересно. Если он надувал невинных детей, то это немножечко хуже, чем смешная истории с твоими весами. Потому что детей он действительно надувал, а тебя он только попробовал надуть. Если же ты его судишь за то, что он плохо жил на земле, я тебе отвечу, что в этом виноват вовсе не Майзель. В этом виноват скорее всего ты. Если бы ты сначала показал людям рай, они бы все были бы такими замечательными, как эти выдуманные ангелы.

Триумвиратов. Праведник сказал – «замечательными, как ангелы»! Наверняка не довелось ему знаться с ними так же близко, как мне...

Праведник (Судье). Но ты ведь показал им сначала самый настоящий ад с первенцем от Адама. Ведь ты не станешь отрицать, что жизнь – это ад, когда брат убивает брата по твоему попустительству, если не сказать большее. Что же ты удивляешься, если люди на земле живут так, как будто они уже в аду? Теперь ты еще хочешь теперь взять этого Майзеля и снова посадить его в ад. Где же тогда справедливость, и зачем ты говоришь, что ты судишь людей? Ты их тогда, скорее всего, пытаешь, и это можно делать безо всяких весов, как делают люди на земле. Значит, ты должен немедленно оправдать этого Майзеля.

Лазик. Бог, конечно, ничего не мог возразить против таких умных слов, и он смутился.

Судья (с экрана). Хорошо! Отведите этого Майзеля в самый пышный рай.

Триумвиратов (с сожалением). Опять Рыжий вывернулся!

Лазик. Праведник уже мог бы вернуться обратно, но он заметил, что бог сегодня в хорошем настроении и уже немного растроган его жаркими доводами. Мудрец подумал: нужно воспользоваться этой минутой, нужно доказать богу, что он довольно уже испытывал человеческое терпение, что люди на земле очень несчастны. Что пора наконец-то послать на землю какого-нибудь выдуманного Мессию, чтоб он сейчас же спас все обширное человечество. Мудрец не сошел вниз. Он продолжал стыдить бога и уговаривать его. И бог начал поддаваться. Он уже растерянно улыбался и он успокаивал Мудреца:

Судья (с экрана). Почему ты так волнуешься? Я ведь не говорил, что я не пошлю второго Мессию. Наоборот, я сказал, что я его обязательно пошлю. Может быть, ты и прав, говоря, что настало время. Давай-ка обсудим с тобой этот вопрос. Который у нас теперь год на земле? Давай посчитаем на пальцах...

Лазик. Бог уже готов был согласиться на второго Мессию, но здесь произошла заминка. Люди в храме видели спящего Праведника, а на самом деле он беседовал с богом. Но Мудрец, стоя на небе, очень хорошо видел всех людей в храме. Он видел, что из-за его разговора с богом затянулась молитва, и значит – затянулся пост. И вот вдруг Мудрец видит, что Старик падает от голода на пол без чувств. Мудрец понял, что, если сейчас же не кончится молитва, Старик умрет на месте. И он сказал богу...

Праведник (с экрана). Я должен был убедить тебя, что больше ждать нельзя – пора посылать Второго Мессию. Тогда бы ты спас все обширное человечество. Я, может быть, поступаю очень глупо. Но я не могу сейчас больше с тобой разговаривать, потому что мне некогда: если я останусь еще один час на небе, Старик, обязательно умрет. А где это сказано, что я имею право заплатить за счастье всего обширного человечества жизнью одного?

Лазик. И он, не кончив разговора, слез с неба. Он поспешил допеть свою уже бесполезную молитву и закончить пост. И Старик не умер. Конечно, он когда-нибудь умрет, но в тот день добрые люди накормили его ножкой от курицы, и он был счастлив.

Экран гаснет. Лазик уходит.

Триумвиратов. Конечно, когда-нибудь и я умру насовсем и окончательно, но пока – вот, стою перед вами, хотя уж трижды побывал Там.
Что ж, пришло время рассказать, как и в третий раз мне удалось вернуться. Не думаю, что мой опыт кому-то пригодится – они там теперь учёные, повторного такого побега не допустят. Так что рассказ мой – исключительно дань правдивости повествования...

Итак. Влачил я там своё существование, изредка одурманиваясь прошлым, земным. С Петруччио мы почти подружились, а иногда даже покуривали вместе. Это у нас тут – дружба дружбой, а табачок врозь. Нет, он угощал меня изредка куревом, конфискованным у очередников. Смолили на пару, схоронившись за рубильником, когда у Петруччио было благостное настроение.
Но, как говорит мой соавтор Исаак Бабель – «Звезда сияет, время текёт, а мужик ярится», – тосковал я. Яростно! Всё там не так: вроде и травка есть, а не мягонькая и духовитая, как у нас. На здешней колючей и поваляться-то неохота, да и не с кем. Как бы дамочки там были – райские, но призрачные, как привидения. Смотришь издалека – глазу приятно! А привычных ощущений не получишь, хоть обсмотрись. Одна галлюцинация! Заметил я, что и им это тоже не по нраву. Вот и маялись вместе, но на расстоянии. Скукота эдемская!
А после того, как я рубильник дёргал, там такая тьма воцарялась – ни зги не видно. Что такое зга, я не знаю, но её там точно не было видно, потому что было не видно абсолютно ничего...

И вот однажды выпали мне счастливые обстоятельства. В перерыве судного дня у Судьи по расписанию был «мёртвый час» под яблонькой. Я-то на своём писарском месте сидел, перебирал бумажки. И Книга Судеб при мне – чтобы, значит, после положенного отдохновения процесс сразу возобновить. Судью не вижу, но слышу – храп-и-и-т! А я этак мельком глянул на врата: может, и нам перекурить пока, – и вдруг вижу: Петруччио тоже заснул! Человеческий фактор – причина большинства катастроф: знаете, да? Вот и у Петруччио, видать, атавизм проклюнулся... Я сразу понял: тройка, семёрка, туз – выпало! У меня – очко, а ваши – не пляшут! Может, такое один раз за целую прорву бывает! А... была, не была! Выйду-ка я потихоньку из Сада и дёрну рубилу без разрешительного свиста. В крайнем случае скажу: минутное затмение произошло. Оно со всяким действующим предметом бывает. Даже солнце затмевается. Все мы нет-нет, да и обмишуримся – так попытаюсь оправдаться. Мол, услышал свист, вот и дёрнул. Может, Ваша Честь во сне случайно носовым продухом свистнула, а я виноват оказался.
Но зря беспокоился – вышло всё как нельзя лучше.

Уходит за кулисы. На сцене освещается Сад. Триумвиратов выходит уже в парике и мантии, садится за стол, листает Книгу. Из-за кулис слышен могучий переливистый храп.

Триумвиратов. Терять мне всё равно нечего, а нужно-то всего несколько секунд темноты, чтоб от этой шайки попробовать оторваться. Но сначала – самое главное... (Снимает очки и соединяет две линзы). Ну-ка, ну-ка... А вдруг получится? Нанобуковки, нанобуковки! Не знаешь классику-то, а давно сказано: «Что один человек сделал, то другой завсегда разобрать сможет»! Тоже мне, специалист! Только грозить и умеешь. Говорил – не разглядеть. Кто из нас балда стоеросовая? Всего делов-то. Два стёклышка от очков соединить – получится двойное увеличение.
Так... и уже кое-что можно увидеть, и даже разборчиво. Они думают, что только от них всё зависит. Ошибаетесь, (пренебрежительно) господа вершители! Нас, маленьких и ничтожных, только допусти до рубильника – а там уж мы найдём, как им воспользоваться себе во благо. В щёлочку, да протиснемся... Вот вырублю свет – насидишься у меня впотьмах. А потом ещё Первый так взгреет! (Хихикает). Сейчас нанобуковки подотру, а ещё внизу про вас же и напишу всю правду-матку. Как вы тут людей в фитильную направляете, чтоб они полыхали вам во славу, да за ваше благоденствие. Пока вы тут яблочками да песенками и ещё кое-чем ублажаетесь.
А мне бы только одну цифру исправить. Сильно нахальничать не буду. Десять лет мне за глаза хватит, чтоб целую пьесу об здешних безобразиях написать. И раньше десяти лет вы меня не получите. А там – будь, что будет. Дело-то сделано! И правдой я возвеличусь! Так... было один – стало – два. Десять годков мои! А теперь – да будет Тьма!

На цыпочках уходит за кулисы. Оттуда слышен его голос: «А-а-вось! И-и-их!». Свет гаснет.

Судья (из темноты, после паузы). Писатель, писатель! Я пошутил насчет фитильной и правИлы. Включи свет! Меня же Первый не простит за полное затмение. У нас допустима отключка только на непродолжительное время, пока Нашпер спит. Эх, как там тебя... Александр, ну, пожалуйста, включи! Я пошутил. Я тебя самим Нашперлицем прошу. Ну, включи, пожалуйста, Шурик, будь другом!

Триумвиратов (голос уже слышится издалека.) Знаем, как вы шутите! Потом от ваших шуток деревянных всё в занозах и всё болит. Ничего, посиди и так маленько. Может, дойдёт и до тебя – зачем писатели нужны. Будь здоров – не кашляй, распорядитель по фитильной, начальник правИлы.

Судья. Ну, писарь! Всё равно ведь попадёшься когда-нибудь! Что твои десять лет по сравнению с нашей бесконечностью! Приговариваю тебя к процедурной до нескончания, без поминания. Аминь!

 

Занавес закрывается.

 

 

Картина четвёртая

 

Снова свет на сцене, Триумвиратов в цивильном пиджаке и брюках сидит в своей комнате за столом, с удовольствием прихлёбывает чай из блюдца.

Триумвиратов. И уже вечером я добрался домой и сел писать эту пьесу. Оттуда путь гораздо быстрее, чем туда. Да потому что дорога домой всегда короче. Вот и вся моя история... А тут как раз записочки с вопросами пришли. Что ж, постараюсь на всё ответить.

Разворачивает записку.

Первый вопрос, который мне прислали, такой: «Есть ли жизнь на Марсе?» Подпись – Коля, 15лет. Коля, я знаю только два Марса. Планета Марс оказалась у меня далеко за спиной, когда я брёл по Млечному пути, и поэтому я не заметил – есть там жизнь или нет. И есть ещё «Марс» – буфет в судейском саду. В нём жизнь есть и процветает. Других марсов я не знаю.

Вот ещё вопрос: «Удалось ли вам захватить яблочки из сада или хотя бы семечки от них? Не могли бы вы поделиться ими?» Эх, до сих пор жалею, что не взял. Тогда было не до жиру. Теперь женьшенем пользуюсь, по пользы мало, а вернее, никакой. А яблочки явно способствуют. И хотя это не было проверено мною на практике, но зато сильно прочувствовано. И даже здесь, как вспомню их вкус и действие на органон, сразу петь «ба-бу-бы» хочется, и шевеление в мозгу начинается, и вообще.

Следующий вопрос: «Нужно ли что-нибудь брать Туда с собой?» Берите с собой что-нибудь обязательно, а не так, как я: с голыми руками пришёл – здрасте вам, и всё. Вот древние знали об этом, и поэтому им в дальний путь клали всякую утварь: плошку с угольками, чтоб путь освещать, одёжку, горшки керамические для похлёбки, украшения – чтоб похвастаться, пока в очереди стоят. Ну и, конечно, жён, любовниц. И даже коней. А сейчас об этом то ли позабыли, то ли ожадели, и кроме цветочков-веночков – ничего. Помните, я рассказывал: когда Петруччио свою нахлобучку на голову обронил, а я поднял и ему подал, то сразу почувствовал – другое дело. До этого он цербером глядел из под мохнатых бровей. А после, как я подсуетился, отношение помягче стало. Поэтому он и шепнул несколько слов – как внутри себя вести. Конечно, при его радикулите лишний раз не нагнёшься.
Эх, был бы у меня с собой коньяк, старичок, небось, мог бы меня и в другие воротца пропустить, а не в эти, громадные, подтолкнуть, за которыми страх и трепет, колокола да литавры громоподобные звучат. Правда, другие воротца маленькие, с игольное ушко... Но зато оттуда доносятся покойные звуки арфы и флейты. Как-то Пётр – я его иногда так, по-простецки и по-нашему называю, – обмолвился: мол, там особо приближённые на зеленых лужайках, как пчёлки, цветочный нектар вкушают и за это Нашперлицу осанну поют. С коньяком я бы туда уж как-нибудь протиснулся бы. С хорошей подачкой куда угодно протиснуться можно. Так что мой вам совет: если сможете – захватите. Не пожалеете!

«Почему два раза вас возвращали обратно?» – хороший вопрос. Я и сам себе его много раз задавал. Точного ответа я не знаю. Могу только предполагать. Мне кажется, что для многих слава, причём любая, хоть скандальная – елей и бальзам. Они предвидели, что я сяду писать об этих событиях. И правильно они думали – всё, что со мной произошло за два представления, я изложил в своих рассказах с одной буквой «эс». Вот только не могли они предположить, что на третий раз я сбегу от них и накатаю разоблачительную пьесу об их делишках.

«Как долго вы там пробыли?» Первые два раза на представлении Самому я пробыл совсем недолго. А в третий раз – не знаю, сколько. Время там текёт, как говорит мой соавтор Исаак Бабель, совсем по-другому. Они там его в основном прорвами да эрами меряют. А вот сколько в одной прорве тьмы, я так и не разобрался. С детства математикой был ущемлён. Твёрдо знаю, что прибыл я в четверг, накануне первого Страшного Суда, где меня посадили быть писарем. А свалил тоже в четверг в перерыве очередного суда. Ждать было нельзя. В любой момент могли меня отправить на правилу в процедурной.

«Вот вы сказали, что в Саду воздух свежий, и это понятно – деревья выделяют кислород. А когда шли на представление и обратно, то как же вы дышали, если известно, что там безвоздушное пространство и нет никакого кислорода?» Кислород – это химиками выдуманный дух. И химики, продолжая свою мысль, утверждают, что без него якобы жизнь невозможна. А вот мне знаком один учёный сосед, который на это сказал – «Пустяки!» – и объяснил, без чего на самом деле жить нельзя. Продолжая его научные изыскания, я сделал, можно сказать, очередное открытие: в безвоздушном эфире вам понадобится только сила воли и, конечно, деньги. Куда же без них?

«Есть ли разница в том, как судят женщин и мужчин?» Большой разницы я не увидел. Заслуживаешь испепеления с последующим развеянием, чтобы твои молекулы никогда уже заново в твою суть не собрались, – так и будет. Но к этому чаще всего приговаривают политиков. Женщин среди них всё-таки немного. Но уж если встречаются... (горестно качает головой). А-а, вспомнил! Петруччио ещё мне сказал, что женщин в процедурную на правилу никогда не посылают. Я спросил: почему? На это он ответил: «Соображать надо: большинству из них и так в жизни достаётся в домашней процедурной на малой правиле».

Я у него всё пытался узнать, что за такая правила, которой чуть что начинают пугать. Но Петруччио только вот так поглядит грозно из под мохнатых бровей, плюнет в сердцах и ничего не скажет. Для острастки, я так думаю.

Вот и всё – вопросы исчерпаны. Если возникли оные по ходу нашего сегодняшнего вечера – я, если смогу, охотно отвечу. Если нет вопросов, то остаётся только закончить нашу пьесу – длинную, как дорога в никуда.

О Судье, Очернителе, Лазаре Борисовиче и Петруччио я, естественно, ничего не знаю после побега. Как они там? Да, наверное, у них всё текёт по-старому, по-выверенному их временем, то есть прорвой и тьмой. Про Альфредов даже знать ничего не хочу! О Рувиме на «хэ» и Серафиме и сказать-то нечего. Они на судах только поддакивали Судье да кивали в знак одобрения.

Арину вернули в то время, когда я ещё не родился. Все сведения о её дальнейшей судьбе имеются у Исаака Бабеля. Интересующихся отправляю к его рассказу «Иисусов грех»/

Теперь о Лазике Ройтшванце. «Можно сказать, что вся бурная жизнь Лазика началась с неосторожного вздоха» – так Илья Григорьевич начал повествование о своём детище. «Лучше было бы ему не вздыхать!..» Ибо после этого вздоха началась тяжелая жизнь этого правдолюба. С чем её можно сравнить и чему уподобить? Только с длинной чередой несчастий, выпадающим всем дегенератам и правдолюбцам. Слава богу, всё на земле имеет не только начало. Наконец повезло и Лазику: настал день, и ему не надо было заботиться о поесть. Уже не нужно было добывать хоть что-нибудь хотя бы на ужин, не говоря об обеде. Почувствовав приближение момента, когда надо все вздорные мысли оставить другим дегенератам, он лёг и произнёс: «Я хочу вежливо умереть, чтобы никого не обидеть последним вздохом». После таких слов он стал тихо и легко умирать, и ему уже не надо было ловить ветер, ускользающий сквозь пальцы.

Но прежде, чем в последний раз улыбнуться сладкому солнцу своей детской улыбкой, Лазик всё-таки закончил свой рассказ о Старике и Праведнике. Вот его слова: «Бог осерчал на Праведника за то, что он прервал разговор с ним ради какого-то Старика. Обиделся и не посылает второго Мессию, чтобы окончательно спасти обширное человечество».

Вы только послушайте этого чудака – он даже на одре верит, что можно «спасти обширное человечество»... Я бы хотел обнять его на прощанье, но я никогда не смог бы сказать ему то, что думаю: «Лазик! Человечество не спасти, пока есть политики и рыжие Майзели, которые не переведутся никогда».

Но послушайте дальше... После того, как Лазик закончил рассказ о Старике и Праведнике, у него закрылись глаза, он вытянулся в полный рост, и присутствующие с удивлением увидели, что, оказывается, этот маленький и гнутый был очень высоким человеком. И пошёл он к своему Судье – длинноногий, с прямой спиной и с детской улыбкой на прощальных губах.

Последние же слова, произнесённые над телом Лазика его литературным отцом, были таковы: «Спи спокойно, бедный Ройтшванец! Больше ты не будешь мечтать ни о великой справедливости, ни о маленьком ломтике колбасы».

«Великая справедливость»! Сколь многие из нас втайне надеются, что она наступит – не на земле, так хоть на небе. Но этого не может быть – просто потому, что этого не может быть никогда. А в остальном: «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем». На этой оптимистической ноте и заканчивается наша пьеса.

На сцене медленно гаснет свет.

Ой-ё-ёй! Не тушите свет! Зажгите, пожалуйста, на минутку.

Свет так же медленно, будто неохотно, загорается, но освещение остаётся слабым, сумеречным.

Чуть не забыл сказать напоследок... или, по-другому, «на ход ноги», как всегда говорил один мой знакомый, когда его с неимоверным трудом отлучали от стола, на котором ещё оставалось... Он любыми способами пытался продлить застолье и никогда не говорил «последнюю», чтобы не сглазить, но всегда – «крайнюю». В этом он был похож на любого политика, которого старались отстранить от власти.

Так вот, не последнее, но крайне важное напоминание, на ход ноги нам всем – а Старик-то не голоден и до сих пор жив благодаря Праведнику! И благодаря моему соавтору Илье Григорьевичу Эренбургу. Всё-таки писатели – странные люди... (задумывается). Не знаю, верят ли они сами в великую справедливость, но порой они так пишут об этом, словно их устами говорит Кто-то, кто хочет нас утешить и примирить с этим миром... Вот слова ещё одного из них – философа, писателя, мечтателя Ивана Ильина.

Читает неспешно, с чувством. По мере прочтения текста свет на сцене понемногу становится ярче, идёт сполохами, как пламя.

«Мы, созерцающие поэты, уверены в том, что все, сущее на земле и на небе, может быть узрено или услышано нами и что все ждет от нас изображения и истолкования... Все, даже самое нежное, лишенное чувственного образа; беззвучное, незримое и сокровенное... Мы не знаем сами, почему мы в этом уверены, как это нам удается и что мы делаем для этого. Никакая преднамеренность тут не поможет. И никакого «метода» мы указать не умеем. Нельзя же назвать «методом» — наше самозабвенное мечтание, наше созерцающее «погружение», наше сосредоточенное «отсутствие» и забвение окружающей жизни. Мы не хуже других знаем, что мечта есть мечта, что сновидение есть сновидение, что фантазия может разойтись с действительностью и что поэт — плохой свидетель в делах повседневности: уж очень часто он, по слову мудрого Гераклита, «присутствуя, отсутствует»...

«Мечта»... «Сновидение»... «Фантазия»... Но разве все это так бессильно и ничтожно? Разве созерцающий мечтатель и вправду не более чем «сочинитель», как говорили в эпоху Гоголя? Неужели его созерцания так-таки ничего и не стоят? А может быть — наоборот? Может быть, именно созерцающий поэт, этот мечтающий сновидец — и есть ясновидец и мастер в делах истинного бытия? Я разумею, конечно, не ночные сны нашей повседневности, где всегда видишь только себя самого во всевозможных чужих обличиях, сам на себя удивляешься, возмущаешься и сам себя соблазняешь всевозможными страстями... Нет, я имею в виду видения созерцающего поэта. А это совсем иное.

Мы все могли бы согласиться в том, что сущность мироздания, его таинственная «самосуть», или, как говорят, «мировая душа» — остается сокровенною и не открывается людям легко, быстро или, тем более, исчерпывающе. Мы, поэты-мечтатели, решительно не знаем, как другие люди узнают о ней хоть что-нибудь; очень возможно, что они и в самом деле ничего о ней не знают; иногда они и сами открыто признаются в этом. Что же касается нас, то мы склонны допустить, что мир погружен в некий таинственный «сон»: он ушел в себя, погрузился в свою собственную глубину и скрыл свою настоящую сущность от посторонних взглядов; а мы... Мы следуем за ним, мы пытаемся настигнуть его на его собственных путях и воспринять его живую самосуть.

Когда поэт предается творчеству, то он уже не «спит». Но чтобы настигнуть ушедшую от него тайну мира, он вослед за нею тоже как бы «засыпает». В нем засыпает его трезвое и беспомощное дневное сознание, с его близоруким восприятием и с его, по-видимому, столь «умными» рассудочными мыслями. Этот ограниченный, подслеповатый «субъект» погружается в дрему, растворяется в некой душевной сумеречности и «исключается» как орган познания. Этим он освобождает место новому, с виду «сонному», на самом же деле вдохновенному и проникновенному духовному созерцанию. Тогда в душе просыпаются иные, окрыленные силы и перед нею раскрываются иные пространства. Словно разверзаются пол и потолок; они как бы свертываются и исчезают. Как во время ветра, дующего с гор, воздух становится прозрачным, далекое кажется близким, незримое становится зримым и глаз начинает видеть первозданную красоту и глубину; так и поэт видит звезды при полном дневном свете, как если бы он смотрел из глубокого колодца; он слышит в ночном мраке таинственные голоса мира и касается сокровенных сил его самосути, Вдохновенный поэт внемлет, по слову Пушкина, «неба содроганье, и горний ангелов полет, и гад морских подводных ход, и дольней лозы прозябанье»... Он вступает в иной мир, или, может быть, новый мир вступает в него и овладевает им. Он пребывает в этом мире, он непосредственно приобщается ему, созерцает его, слышит его, живет его таинственным естеством. Он теряет себя в ткани этого мира, в сокровенной и существенной, первозданной стихии бытия. Он «засыпает» и «спит» вместе с миром и видит его «сновидения»: он созерцает его творчески-движущую, священную Идею — Божию Идею мироздания.

Если посмотреть на дело извне и выразить его на обыденно-трезвом языке — то это «сон наяву», «поэтическое мечтание», «полет фантазии», а может быть, даже «бессмыслица»... Но в действительности это не сон, а «пробуждение»: поэт просыпается для внутреннейшего и реальнейшего в жизни, ему открывается живая самосуть бытия...

И то, что он «слышит» и «видит», есть нечто совсем иное по сравнению с тем, что нам несут обычные чувственные восприятия. Солнце поет ему величественный гимн; звезды несут ему знамения и пророчества; он видит, как молятся горы; он слышит, о чем мечтает ручей; море зовет его и обещает ему живую бесконечность; тихий, чистый снег несет ему дивное утешение. Вся вселенная полна дремлющей любви и молчаливого пения. Цветы таят свои помыслы и настроения. Птицы знают о многом неведомом и могут предсказывать. Гордые замыслы зреют в деревьях и потоках. И никто не поверит поэту, если он попытается рассказать о том, что ему принес ветер...

Пока поэт тонет в этом сновидящем бодрствовании, он не может «творить», «сочинять» или создавать новые образы и формы. Но это состояние не может и не должно слишком долго продолжаться; иначе поэт может не вернуться больше в жизнь... Оно прекращается и исчезает; и он вновь возвращается к повседневной обстановке. Он возвращается обычно слегка «ошалевшим», утомленным и беспомощным, но обогащенным и счастливым. Он приносит с собой целый заряд, сокровище, которое он никогда не сможет исчерпать описанием и оформлением. А сколько он, может быть, еще растеривает «по дороге», забывает, не находит... И потому-то, что ему удается сберечь и принести, кажется ему самому не то оскудевшим, не то поредевшим, не то искаженным... Иногда у него бывает такое ощущение, как в сказке, где царевич, только что изнемогавший от богатства, видит перед собою одни черепки и пытается их зачем-то подсчитать...

И все-таки, все-таки — он приобщился сокровенному естеству мира и воспринял его священную самосуть. И вот все собранное и сбереженное желает найти себе верное выражение, глубокое истолкование, прекрасное обличие, художественную форму...

Лучше не спрашивать нас, как мы находим это истолкование и эту форму... У кого хватит силы, чтобы выговорить Божии Идеи? Кто найдет для них верные и точные выражения? В смиренной беспомощности помышляет об этом поэт; им то и дело овладевает сознание своего бессилия и робкая растерянность. И только сила внутреннего заряда, только вдохновенное восстание самих сбереженных богатств заставляет его приступить к делу.

Один выражает узренное в звуках и пении. Другой рисует. Третий ищет художественно точных слов. Иные лепят или строят; иные пытаются найти верные телодвижения в танце. Но все, что они создают, — эти созерцающие поэты, — все идет не от них самих, а через них. Все создания их больше их самих; ибо они сами служат лишь орудием, лишь голосом для таинственной самосути мира.

А у того, кто верно слышит их пение, трепещет сердце и радуется дух; и постепенно слагается новое чувство, новая уверенность в том, что он прикоснулся к иному миру:

«Нет, это не поэтический вымысел поэта. Это древне, как мир... И в то же время — ново и юно, как сегодняшний день... То, что я воспринял, было существенно, как хлеб жизни, и драгоценно, как откровение... Я коснулся сокровенной правды мира и был счастлив»...

А те, кому не дано услышать голос созерцающего поэта, те пожимают плечом и отходят; им это «не нравится», они обзывают нас «выдумщиками» и «фантазерами» и корят нас за самоуверенность и притязательность... Тогда мы смущаемся, и смолкаем, и сконфуженно уходим в наш угол; потому что мы ничего не умеем «доказать», мы можем только «показывать», а поднимать спор о видениях потустороннего мира — непозволительно и неприлично...

 

На экране, на фоне звёздного неба возникает образ Судьи. Его мантия превратилась в тогу, на голове вместо парика набекрень цветочный венок, в руке бокал, на щеке помада. Сзади него Очернитель в чёрной тоге с ретортой ангидрида, Беленький в розовом, Серафим, Рувим на «хэ» в сером и еще кто-то позади и выше всех в красной тоге.

Судья (весело и задорно). Писатель, Шурик, дорогой очкарик, нас пронялО, так что давай пиши дальше. Мы решили продлить тебе срок пребывания ещё лет на... много. В Книге Судеб Мы тебе проставили открытую дату на возвращение к Нам. Только откажись от постановки пьесы у вас там внизу, а то тебя ваши политики поставят на большую хоровую правилу. А потом испепелят, и мы так и не увидим тебя, давшего нам незабываемые минутки темноты. А мы так рассчитываем на дальнейшее сотрудничество с тобой.

Триумвиратов. Значит, понравилось вам впотьмах. А я-то надеялся... (Обречённо) Вам, как хорошему вору – всё впору! Вот всегда так – было, есть и будет! А я то думал – вот напишу пьесу, и всё пойдёт по-другому... (в сердцах бросает на пол папку с пьесой и уходит за кулису).

Судья. Ходи веселей, писатель! Всё продолжается!

На сцене – сполохи огня на чёрном фоне становятся зловещими, среди них танцуют силуэты в тогах под музыку «Красотки кабаре».

 

Занавес

 
 Наверх
 
Rambler's Top100