|
– Вы хотите, чтобы мы это напечатали?
– Ну да.
– Но это нельзя печатать. Это не рассказ.
– Почему? Я читал, так пишут.
– А зачем вам нужно это печатать? – редактор действительно смотрел на Ивана сочувственно и серьёзно. – Что это даст? Облегчит ваше... горе?
Иван ответил не сразу.
– Пускай они прочитают... там.
– А где они?
– Пока не знаю.
Василий Шукшин «Раскас»
Расказ первый. С лёгким паром и лёгким духом!
В деревне суббота. Нет, конечно, не только в этой деревне. Суббота – она везде суббота. Но всё-таки это – деревенская суббота. Не наша городская. У нас – торопливая. Тыр-сюда, пыр-туда: везде хотим успеть-урвать. Здесь – степенная...
У колодца говор, смешки. Лязганье вёдрами – колодезный наряд-обряд. Небольшая очередь за водой для бани. Народ приоделся, ведь суббота не простая – праздничная.
Я не принимаю участие в поноске воды. Хотел было...
– Без соп... э-э-э, без городских обойдёмся, – Иван Иванович этак по-своему, «ласково» отстраняет меня от водоносного наряда.
Намёк почти дипломатический, поэтому я делаю вид, что не понимаю. (Брови вверх, лицо недоумённое).
– Не хитри, Алексашка. Сам знаешь, какой с тебя взнос. Водичкой я и без тебя могу. Потаскушкой побыть – это я ещё осилю... Вот протоплю – тогда милости просим.
– Сколько милости-то, Иван Иванович?
– Дак чеку рояля, как обышно. Вместе вечерком её и усидим.
– А осилим? – поддразниваю.
– Легко. Сто грамм принять – не ведро на грудь тягать.
– Добро, Иван Иванович.
Освобожденный, я отправляюсь по зимнику полюбоваться окрестностями. Два часа пешком туда. Обратно «петушком» за полтора – холодно. На дворе... брь... пробирает! Скорей, скорей в натопленную избушку! А уж там «запеть... просто так – с мороза»...
Обедаю гречневой кашей, протомившейся в духовке русской печи; запиваю молоком с коричневато-золотистой пенкой. Ситный Марьи Ивановны уже почти остыл, но аппетитный луковый дух хлеба еще ощущается. Выпеченное вдохновение! А уж когда с пылу, с жару... «Эх, так бы жил любой…».
Насытился, прилёг и...
...Вышел – а за дверью уже почти вечер. До чего хорош! Воздух морозовеет. (А что такого: «морозом веет» – по-моему, звучит!)
Постоял, посмотрел... как сумерки сгущаются до синевы, а закатные облака из цветущих вишен постепенно превращаются в фиолетовых странников, уходящих далеко-далеко. Туда, где нас нет. Там хорошо?..
За пазухой я несу свой взнос в банное дело (по мнению Ивана Ивановича, совершенно необходимый атрибут для «опосля»). Вокруг – до сего невиданные мною снега. Нападало столько, что от плетней лишь верхушки кольев торчат-виднеются. Дошел, точнее, добрел по узенькой глубокой тропке, и благополучно донес огненный аванс.
Стучу...
– С лёгким паром!
Иван Иванович распаренный, благодушный. Уже сподобился. Он всегда первым испытывает своё жаркое творение.
– Тебе того же...
Бережно принимает от меня чекушку, доверху наполненную спиртом «Royal».
– Ишь ты, нагрелась. Конечно, устроил ты её, как у Христа. Поэтому и тёпленькая.
– Как оно там?
– Иди, там ёдрёно. Причастись на седьмом небе. А уж опосля... (мне нравится это его «опосля» – звучит! Не то, что будничное «потом»). – Мы вместе твою «Роялю» оприходуем. Остужу её маненько – чтоб со слезой. Иди, а то простынет! Иди, Георгич!– торопит он: хитрит малость от лёгкого нетерпения.
Так, после вручения платы за предстоящий восторг, я из Алексашки (ласково, повседневно) становлюсь Георгичем (уважительно, празднично). Обмен совершается неравноценный, но... ладно, долг платежом раскрасим позже.
– Иди, Георгич, не томи душу. И сам не томись. Вернёшься, подклиним, – выпроваживает любимой присказкой.
...Вы никогда не бывали в такой бане, где полок-гамак и каменка-дракон?.. Жаль. Это изобретение Ивана Ивановича. Стоящее. В его бане по-чёрному еще много замечательных выдумок, и всё приспособлено для небожительства. Баню Ивана Ивановича тоже не грех сравнить «с песней соловьиною, с тихим утром, с майским садом, с тонкою рябиною».
...Что, интересно?.. Как-нибудь расскажу. «Опосля». Сейчас в баньку спешу...
Пока шел туда, само напевалось продолжение: самая любимая-я-я, самая желанная-я-я... Вот и она. То, да сё – и в парилку!..
Внизу, у пола, сплошь застеленного хвоей, градусов сорок. Воздух чистый, насыщенный. Бальзам, настоянный на иголочках сосны, ели, можжевельника. Мысли здесь уже маленькие, радужные. Но пусть и они исчезнут. Уступят место блаженству. Тихому, простому, не отягощённому думами. Никакими...
– Ш-ш-ш-ш... Пьяно-пиано... – сдерживаю себя.
Сейчас нельзя спешить – можно спугнуть этот настрой.
На дубовом столике – керамическая плошка, в ней заварен маленький эвкалиптовый веничек. Это для чистого дыхания – как говорит Иван Иванович. Еще на столешнице чай из листьев малины в фарфоровом чайнике. Чайник – моё подношение для этой замечательной бани. .
..Позвольте, ну пожа-а-алуйста, тут и о себе словечко молвить! Так хочется... Можно? Спасибо!
Этот чайник я сделал сам!!! Могу и чашку, и крынку, и амфору греческую – чего только душа запросит. А еще я живописью балуюсь, да вот и писательством. А то я всё про других, да про всяких, а про меня никто. Обидно. Ну вот, хоть чуть-чуть душу отвел. Да и, правду сказать, – где еще, как не в бане...
Ну, кажется, всё под рукой. Не спеша можно начинать. Посидеть на третьей ступеньке лестницы – здесь градусов семьдесят пять-восемьдесят.
– Скоро, скоро и внутри у меня будет так же, как на деревенской зимней вольнице. Свежо и чисто. Расправится, выпрямится душа. Возликует!
...Ещё на ступеньку выше – ещё одну мысль-заботу долой. Потом они, конечно, снова придут – куда от них денешься! – но сейчас... сейчас веничком, веничком – вон! Кыш, окаянные! .
..Пятая ступень – около ста. На коже бисеринки.
Ещё чуть-чуть выше. Внизу – игольчатая зелень. Воспаряет, благоухая...
С седьмой ступеньки – на гамак-полок, застеленный лапником. Здесь, наверное, все сто двадцать жара; знойный смолистый бор. Покачивает по-морскому. Покалывает хвойными иголочками. Глаза закрыты. Тело расслаблено. Лежишь... лежишь... Нежишься.
На седьмом небе. Достиг. Наконец–то. Лежишь, и ни о чём... Это важно; вернее, это – главное.
Но вот настаёт момент.
Пора! Сначала – веничком. Летят капельки дробью с эвкалиптовых листочков на каменку. «Тс-тс-тс-тс…» – сливаются отдельные звуки в сплошное «ш-ш-ш-ш»... И сразу обволакивает чуть горьковатым паром. Субтропическим. Пряным... «Для легкого дыхания».
Медленно растёт градус.
– Тореадор, смелее в бой!.. То-ре-а-дор... там ждет тебя любовь!
...Ну, можно и плеснуть.
Теперь изнутри выплывает другая песня. «По толике, по толике... налей, налей, налей... по рюмочке, по маленькой...» И – в «драконью пасть»...
Шииирраахх!……..тц-тц-тц... Первый взрыв. Эвкалиптовые пары шарахнули в чёрный «саржевый» потолок и рикошетом обрушились на меня. Вжался в еловые колючки, ища защиты. Прикрылся ладонями – Адам с картины, только распластанный... неужто поверженный уже?..
– Держать, держать! Терпи, Сашок... не сдавайсь, Георгич!
От «взрывной волны» покачивается гамак.
–Уф! Проняло! – уже перенял словечко Ивана Ивановича! – отметил про себя.
Не хватить бы лишку наверху. Не перегреться.
Теперь – вниз, к чаю. Навести и внутренний градус. Уравновесить. Отдышаться.
В «бору» после пекла верховного – просто тепло. Чай с мёдом. Запахи сейчас чувствуются острее, не сливаются. Уже могу ощутить каждый в отдельности. Возвращается давно утерянное. Охотничье, даже «звериное» чутьё. Сейчас – шмелиное...
– Малиновый лист... А мёд – гречишный?.. С акации?.. Нет, скорее всего, разнотравный-цветочный. А он всякий год – особенный... Ну вот, баланс наведён.
Передышка. И снова – наверх, в Эдем. Мерку настоя – в жаркую разверстую пасть.
–А-а-а... О-о-о... У-у-у...
Замереть... Переждать натиск...
–Ага – слабеет. Выдюжил!
И листочками-ладошками березового веника... слегка... чуть прикасаясь... везде... тут... тут... и тут...
– О... го-го! – этак по-жеребячьи получилось.
А теперь можно и посильней, забирая остатки жара сверху и приколачивая его к себе.
– Ох, ядрена... так, так, так... и так. По пяткам, по пяткам, по ягодицам... по девицам – рифма такая сама собой пришла. И запелось: «Как мимолетное виденье...»
– Лучше бы в натуре явилась! – и мне представилось... Красивая...из пены морской.
– Размечтался! – говорю сам себе, как Балда попу – «с укоризною». Силы оставляют. Сейчас сердце вылетит ласточкой. Скорее вниз, вниз, на хвою, в дверь, на волю.
На свежевыпавший снег. С разбега, в пушистый сугроб. Под звёзды.
–А... а... а...
То ли песня, то ли стон.
Вылетел бордовым. Побарахтался... влетаешь белым, облепленным. И сразу – наверх. Из гамака-полка – вниз весенним половодьем... тает снег. Как пузырьки минеральной воды, шипя, лопаются во рту, нежно пощипывая язык и нёбо, так и мириады ласковых иголочек покалывают всё тело, ещё минуту назад запеленованное в снежную шубу. Райские ощущения. Апофеоз!
Повторил три раза. Если продолжать, то могут и навсегда выгнать из рая. Таких ошибок повторять не стоит. Учёные мы.
Потом минут десять отлеживался в холодке предбанника, попивая свой любимый напиток. Возвращаются силы... удваиваются... утраиваются... И напевается:
– Сердце – как хорошо на свете жить!.. Спасибо, сердце, что ты умеешь так любить... И снова оно:
– Как много девушек хороших, как много ласковых имён... – можно даже сказать, не пою, а мурлыкаю – душой, что ли... Никто её не видел, но бывают в жизни моменты... и чувствуешь: а ведь есть она!
Помылся в мыльной. И выпорхнул невесомой бабочкой.
– Слава Создателю! Хорошую баньку срубил, да и протопил мастерски...
Уж вызвездило – так тут говорят на глазастые звёзды. От бани до избы метров тридцать. Вокруг столько же, но градусов. Неужели я тут голышом в наметеленном барахтался?.. Чудно и чудно!
А в избе тепло и запах... домашние соленья! Мати на стол уже собрала – так после бани Иван Иванович зовёт свою половину. Сейчас голос его особенно проникновенен – в честь такого двойного случая. Баня ведь, да и вечерять не всухую. Ну и, конечно, чтобы смягчить, задобрить нрав Матрены.
– Мати, там, в сенцах, разведёнка. Поди, захолонула уж.
«Разведёнкой» Иван Иванович называет слегка разбавленный водой спирт.
Матрёна на двадцать лет младше Ивана Ивановича, столько же вместе с ним, но ещё не смирилась. В сердцах ставит заиндевелую поллитровку на стол.
– Вот твоя окаянная! – и она готова вступить в перепалку. Но в данный момент Иван Иванович – благодушествующий философ.
– Мати, сейчас в бане как раз твой градус. Пониженный. А у нас здесь – свой. Иди, дорогая. И, не давая ей шанса продолжить диалог, переводит его на меня:
– Ну что, проняло тебя, Георгич?
– Ох, проняло!
Мне нравится это слово и то, как употребляет его Иван Иванович.
– Чуть Богу душу не отдал!
– Немудрено. С дубовых дровишек каменка фырчит, ёдрёна-матрёна! Да не о тебе я, Матрёна! Иди, Мати, простынет! – поскорее выпроваживает жену. – Садись, Георгич! Усугубим небожительство.
– Как усугубим?
– Губами, конечно!
– Чаёк? – пошёл мой первый «клинышек».
– Нет, чайку потом, опосля рояли. Ты сюда слушай. Я-то знаю, как завершать надо. Конец – он делу венец. А уж этих венцов я столько положил! Эх, ма...
Иван Иванович уже остыл от банного жара. Сейчас он слегка разморённый, и я «подогреваю» его для нашей посиделки.
– Чаёк! – артистически копирует он. Ага, отмечаю, малость задело. – Скажешь тоже! Александр, тёзка твой, свет Васильич, он как говаривал: после бани продай штаны, но выпей!
– Это какой такой Александр Васильич? – «подклиниваю», но слегка, чтобы ярче разгорелся человек.
– Эх, Алексашка! – всё-таки еще ласково, но степень уважения чуть снизилась. – А тот самый, который говорил: «Тяжело в учении, легко в бою!» Своих отцов-героев, учителей не знаешь!
Он делается живее.
– А ещё городской... Говоришь, что образованный, – теперь уже заостренный «колышек» под меня.
Я не сдаюсь.
– Так свет Васильич не пояснил, ради какого напитка стоит и без порток остаться. Может, он подразумевал: «продай штаны, но чаю выпей». А?..
– Если бы ты не в моей бане парился, я бы подумал, что ты угорел. «Подразумевал»... Такое если только с больного разума...
– Согласись, что и не со здорового разума продают штаны за эту окаянную, как говорит Матрёна Петровна.
–Экий клин! Отжал меня. Расщепил. И Петровну сюда приплёл.
Тут крыть ему нечем. Идёт на попятную, но ненадолго.
– Ты прям как шерхебель. Только берешь лишку по неопытности, – старается вернуть утраченную позицию. – Затупится железо от такого напора. Либо пупок развяжется. Не тупи – пупок целее будет!
Вот и Иван Иванович себя таким манером выказал. Почти все мы стараемся так или иначе себя выказать. Непонятно, о чем речь? Как это – себя выказать? Законный вопрос! Постараюсь объяснить во втором рассказе. А сейчас – о другом.
Говорю ему:
– Вот ты сказал: тяжело в ученье, легко в бою.
– Не я, а Александр Васильевич.
– Хорошо, пусть он, а у нас это учение или бой будет?
– Для тебя учение, чтоб впредь не спрашивал, какой такой Александр Васильич, – примирительно ворчит он.
– А для тебя, Иван Иванович, выходит, бой с окаянной? – продолжаю подначивать.
– Ну, какой бой, по гранёнкам набулькать. Не перетружусь. Окаянной её не называю, но и родимой тоже. Но согласись: приятности она не лишена.
– Правда, не во всех отношениях,– это теперь я себя выказываю. «Они хочут свою образованность показать» – классика!
– Не во всех, – сразу соглашается Иван Иванович, притомившийся от ожидания не меньше, чем от бани, и уже нетерпеливый от предвкушения. – Ну, с лёгким паром! Ух, ёдрёна-матрёна тоже! Аж в жар бросила. Будто на каменку плеснул. Ты гурчиком её, лучше не бывает. Или вот капусткой, тоже бочковая. У ней своя ёдрёность... От трёх субстанций я балдею. Все три ёдрёны.
– Первая, конечно, Матрёна Петровна.
– Верно, Матрена ёдрёна.
– Слово «балдею» я знаю. А вот «субстанция» – мудрёно для меня, лукавлю, чтобы «завести» поболе Ивана Ивановича. Он идёт к этажерке с книгами, берёт одну в коричневом переплёте.
– Поясняю, как и написано в философском словаре: субстанция – сущность, основа всего. Вот баба – разве не основа всего? Что без бабы – пшик!
– Да какой от неё прок? Кутерьма одна.
После таких моих слов, да после первой, надеюсь, он должен распалиться вовсю.
– Не муж речёт, а бестолочь!
Вот я и достиг задуманного. Люблю его в этом состоянии – он молодеет, речь делается ярче. Это наш театр двух актёров. Я еще и чуточку режиссёр. На столе всё натурально-отменное, не бутафория. Да и много ли человеку надо для хорошей игры?..
Сейчас Иван Иванович напоминает короля Лира. Ворот рубахи настежь. Глаза сверкают. В руке трезубец с солёным рыжиком. И как быстро и правильно у него родилось – «бестолочь»! Не повторил за мной: «Сам ты кутерьма!» – как обычно делают. А подобрал синоним: «бес-то-лочь». Здорово!
– Открой глаза да глядь, какие разносолы на столе! А всё баба. Обстиран, обглажен, в доме порядок.
– Не понял: об-глажен или от-глажен? Или ещё что-то?
– И отглажен тоже! «Еще что-то»! – повторил он мою бестактную фразу с легкой обидой. Я почувствовал, что малость переиграл, и разговор потёк в серьёзное русло.
– Не ёрничай! На ней всё: я с Федькой, корова, огород, стряпня и так далее, и так далее. Всё Мати. А знаешь, что весь дом связует? Я тебе скажу. Ма-ти-ца. Вот она, над моей головой. Без неё дом не скласть. Одна нескладица получится. Сдаётся мне, что ты в нескладице живёшь – в чужом доме, без бабы. Это он мне за «ещё что-то». – Баба-то у тебя есть?
Вопрос прямой, надо отвечать прямо.
– Да есть. И не одна, а целых две. Вот от них и скрываюсь здесь – запутался с ними.
– Бес в ребро?
– Вроде того.
– Бывает...– по-видимому, и он что-то вспомнил. –Эх-ма... не грусти, Георгич! – неловко похлопывает меня по плечу и, будто смущённый своим великодушием, откашливается:
– Ну, если первая колом, то вторая – соколом...
Полетела вдогонку. Крякнули. Вернее, Иван Иванович. Я-то скорее филином: у-ух!
После второй
...Как вы думаете, о чём будет разговор?.. Правильно!
Начал Иван Иванович, как только перевели дух.
– Слово «ба-ба» – оно и то вишь какое... Тёплое, круглое, ласковое, мягкое. Тут две округлости, там две округлости, получается – «ба-ба». «Женщина» – не такое. Щи-на. И всё-то?.. Маловато будет... У тебя законная-то есть?
– Как бы есть.
– Как бы... это мираж. Вроде есть, а на самом деле нету. Во сне есть, а проснёшься, пошаришь рукой – рядом пусто. Вот что такое «как бы». Я давно заметил, что вы, городские, эту «как бы» всё чаще везде вставляете. Начинаете и заканчиваете с этого. Да и в серёдке в избытке. Вот и получается: как бы живёте, как бы работаете. Не жизнь, а сплошной фокус. Как у нашего Аркашки. Иллюзионисты!.. Всё шиворот-навыворот. Жизнь у вас неопределённая.
– А у вас?
– А у нас земля – понятие определённое. Вот погода – да, тоже ненадёжная: то жара – всё выгорит, то дождь всё зальёт.
Подумал чуток и продолжил:
– Что погода, что политика – всё едино. Предсказатели... То ли будет, то ли нет; то ли дождик, то ли снег. Я бы этих оракулов…
– Ой, Иван Иванович, давай только без политики. Сегодня такой вечер! А ты в дебри непролазные...
Помолчали – каждый о своём.
– Ну что, Георгич, говоришь, после третьей лампу в голове зажигают? Так запалим?
– Полыхнём!
– Эк, как тебя разобрало: полыхнём! Один пепел останется, а надо, чтобы сияло и душу грело.
– Тогда наливай душегрейную-душегубную. Заметь, душу-то губами губим.
– Сказанул, как в лужу...
Здесь Иван Иванович употребил неблагозвучное и не характерное для него выражение – наверное, всё-таки разведёнка «опалила» слегка. Но после уж такого себе ни разу не позволил: видно, заметил, как я невольно поморщился.
– Да не губами душу-то губим! В этом, пожалуй, я с нашим дворецким попом Аркадием соглашусь. Он не говорит, а глаголет: грех – не то, что в уста, а то, что из уст. А что уста?.. Всё от сердца идёт да от головы... Эх-ма... Батюшка-то окорока с моего боровка в пост умял – и ничего. Прекрасно себя чувствует. Яковна до сих пор за них должна.
– А Яковлевна тут при чём?
– Как-нибудь расскажу. И про Аркадия. Смекалистый.
– Кто? Батюшка?
– Он...
На этом месте Иван Иванович сделал большую паузу.
– Раз о божественном заговорили, то поднимай! Бог любит троицу! С лёгким духом!
После третьей всё о том же
– Так вот, о бабах... Ты скажи мне, реально есть у тебя законная или нет?
– Реально или иллюзорно, не знаю.
– Что так?
– Отстранилась. Обидел.
– С другой, значит.
– Угу.
– Что ж в ней, в другой, такого, чего нет в законной? Может, краше, или, как у нас один говорит, крашнее?
– Да нет, пожалуй, страшнее.
– Тут поболе?
– Помене! – в тон ему отвечаю. Подумал, сейчас спросит: «Умнее?» Но, видимо, это качество его совсем не интересовало.
– Значит, неизведанное тебя помануло да обмануло. Терра инкогнита. М-да... Как-то мы одну работёнку срубили. Так себе, вещица простенькая. Заказывали городские. Углы можно было бы стесать по дуге... да много чего можно было бы сделать ладно. Но заказчики того... без полёта мысли – одним словом, сделали обыденно. Так вот, опосля посидели хорошо...
Тут опять не удержусь: уж очень я к слову неравнодушен... Сравните: «опосля» – говорится с надеждой, по восходящей интонации. И – унылое «потом»... то ли будет, то ли нет. Потом – суп с котом! Хотя так уже поярче, конечно... Простите, отвлёкся.
А Иван Иванович продолжает.
– Как водится, нагрузились сильно. Обычно с такой нагрузки разговор заходит про баб. Он всегда заходит на сильный градус, как на огонёк. Был среди нас один. Не наш, приблудный. Он от заказчика для контроля над нами, чтобы, значит, нигде не смухлевали. Напрасно! Мы рубим всегда по совести. Да и надсмотрщик он никудышный оказался. Это мы сразу поняли, как только он за топорик взялся. Руки у него не с того места, да и голова оттуда... А вот язык... Такие себе всё языком добывают. Больше нечем. Без мыла влезут. Это их родное пространство. Хозяева его Глиста звали. Правда, худой и длинный. А может, фамилия такая. Иногда Президентом обзывали-дразнили. Только он этого не понимал и ему нравилось. Так вот, он баил, что есть такие бабы, у которых поперёк.
– Да все бабы поперёк, – не понял я.
– Нет, не те, которые супротив тебя идут, а между ног у неё поперёк. Может, тебе такая попалась, что ты на неё от законной?
От такого неожиданного оборота я даже поперхнулся.
– Нет, Иван Иванович, у всех вдоль, а не поперёк.
– Ты всех, что ли, проверял?
– Всех-не всех, а знаю точно. Врал ваш приблудный. Сам же сказал, что язык у него не с того места вырос.
– Что язык! Он у многих поганый. Корень не в гортани, а значительно ниже. А у некоторых и мозги там же расположены, которые от собственных…
– Это ты куда клонишь?
– Да тут куда ни кинь, везде клин... Так, если ни кожи, ни рожи, и не поперёк, что ж ты от законной-то?
– Так вышло.
– Так вошло, а так вышло. Как у тебя всё просто. Как на перине – скрып-скрып... Если бы не «вошло», то ничего бы и не вышло. Если бы не клин, да не мох... – и, не договорив своего любимого изречения, надолго умолк...
–Так у нас всё и получается – если бы, да кабы. Ещё по одной, Георгич?
– Договорились же: три – и баста! Потушат лампу...
– Глянь: всего-то! Как приблудный говорил, негоже зло на дне оставлять.
– Давай его в себя перельём. Так, что ли?.. Прикрути фитиль. А то копоть пойдет до потолка, до матицы, на которой ты говоришь, всё держится.
– Ох, и любишь ты подклинить!
– Беру пример со старшего. Не ты ли начал: то Васильич, то про разные части тела толкуешь, откуда мозги растут, – «обижаюсь» я.
– Оттуда руки, а не мозги. Хотя кто знает, где что укоренилось. Не ерепенься! – и переводит разговор с личности на нейтральную тему.
– Говорят, эту роялю из опилок делают. Поди, из дубовых. Получается нутряная банька. Сначала занялось... и запламенело.
– Красиво выдал. У тебя прямо как заря разгорается. Ну, вот и не будем доводить до заката. Давай переходить на чаёк.
– Ладушки! Будь по-твоему! Тащи от печи самовар!
После пяти чаёв, пожелав спокойной ночи, отправился я в свою берлогу.
Наверху, на чёрном, всё мерцает-живёт, здравствует. А у нас – почивает уже. Ни огонька. Вокруг – «Такая потьма!» Медленно шёл, нащупывая ногами снежную тропку. Шаг в сторону – барахтаешься по пояс. Лучше не оступаться.
– Не оступаться! – проворчал в сердцах. – Хорошо бы, да не всегда получается...
«Так вышло!» – передразнил сам себя. – Ну, оступился! Вот теперь барахтаюсь. Да сколько же можно так мучиться! Пора простить. Ведь человек, а не чурка лупоглазая, как говорит Иван Иванович. Дай снова встать на ноги, на тропу нашу. Помилосердствуй! Звёзды свидетели: одну тебя любил и люблю...
То ли шептал это в холодное небо, то ли внутри так говорилось. – Отчего всё хорошее так быстро кончается? А плохое тянется... тянется... Зато хорошее долго помнится, а плохое быстро забывается.
Пока шёл, стараясь ступать по утоптанному снегу, вот так просто думал.
– Только со временем и хорошее забывается. Жалко!..
И тут вспомнил: «Вещи и дела, аще не написаннии бывают, тьмою покрываются и гробу беспамятства предаются, написании же яко одушевлении...» И решил записать на память. Но не сейчас.
В моей плохонькой, но тёплой избе совсем разморило от банных и королевских дубовых жаров, потянуло на лень. Да и пожелали мне спокойной ночи, а не «писательской» бессонницы...
... А денёк получился славный.
Воскресенье
В этот день недели я ничего не делаю. Вето, табу – как угодно.
Но в прошедшее воскресенье было у меня всё-таки одно дело – ворон считал. День холодный выдался. Обычно в стужу или после снегопада я приношу на птичью кормушку ассорти и ухожу. А в этот раз, пока раскладывал на дне перевёрнутой здоровенной бочки принесённую снедь, они уже расселись полукругом. Они – это вороны. Опередили соек и мелких птах.
Ворона – осторожная птица. Ни за что не возьмёт с кормушки, пока я рядом. Оборётся: «Тор-р-рчит тут!» – а не возьмёт. Другие – с руки, а эта – нет... Будет надрывно карать меня и всю округу громкой грубостью: «Что стоишь пугалом, пр-р-роваливай!»
– Нет! – отвечаю. – Я тут постою. Одет тепло, на солнышко пожмурюсь.
Терплю их ор. Видят – делать нечего, а есть охота. Самая смелая бочком, бочком, вприпрыжку – и около меня уже в метре. Круглым глазом косит то на меня, то на угощение.
– Нужна ты мне!
Ещё минутку попытала меня вороным взглядом: не схвачу ли я её зубами?.. Да сама хвать кусок, и тут же в сторону. Быстро проглотила и снова: хвать! За ней и остальные осмелели. То по одной, то в драку.
Всего тридцать три насчитал.
На первый взгляд может показаться: изложено не очень важное свидетельство для истории. «Подумаешь, – скажут, – воскресный счёт ворон. Эка невидаль! Да и что в этом такого?»
И всё-таки... (это моё любимое – «и всё-таки»). Не то, чтобы совет, но... Я-то сам уже не спешу с выводами. Следствие возраста, наверное. История просто завалена, как дом Плюшкина рухлядью, примерами, когда, казалось бы, из такой ничтожной малости, и произойти-то ничего не может... Но вот как бывает. Читал я про одного «чудака» по имени Конрад Лоренц. Правда, считал он галок, но получилась из этого «никчёмного занятия» замечательная книга.
А замечательные книги порой и начинаются с совершеннейших, казалось бы, пустяковин:
«Вишь ты, – сказал один другому, – вон какое колесо! Что ты думаешь, доедет то колесо, если б случилось, в Москву или не доедет?»
– «Доедет», – отвечал другой».
Может, и из моих «безделиц» что-нибудь выйдет. И куда-никуда «доедет».
А вы как думаете?..
15 января
Уже понедельник. Вот, сижу, корплю. Терплю муки. Пишу. Прочитаю написанное – не звучит! Слова туда, сюда; то в начало, то в серединку, а то и в конец – всё равно бледно.
В детстве мне подарили барабан. По нему палочками: одной, другой – трам-там-там – звонко! Однажды здоровенный дядька так стукнул по барабану, что порвал кожу. После он только дребезжал. Да нет, не дядька, конечно. А мне тогда до слёз было барабана жалко. Теперь «кожа» у меня цела, а вот вибрирует не всегда «звонко».
Продолжаю писать – из последних сил. Никуда не пойдёшь: на дворе градусов на четыре больше, чем вчерашних ворон.
Перечитал. Сначала и до слов «на четыре больше, чем вчерашних ворон ». Почти получилось, но всё-таки не совсем. Поэтому слегка обидно – в слове «расказ» только одна буква «с». Может, позже объясню, почему не две, но не сейчас. Устал от этой писанины. Всё! Будя!
P.S. «Шабаш»! – как говорит Иван Иванович, «топор за пояс, писалку за ухо».
Пришел я сегодня в свою «избушку на курьих ножках» и задумался.
Давно ведь обещал второй расказ. Вроде пришло ему время. Недаром ведь «заквасилось» аж два месяца тому назад – в октябре ещё. Наконец перебродило! Чую: пора! Излиться – по капельке, по капельке... первачом. «Чтоб ёдрёней», как говорит Иван Иванович.
Только вот... С чего начать?.. С чего начать?.. – это я размышляю.
А если так: Алексей – божий человек. Чем не название?..
...Закапало... Попробовал на вкус – будто ничего. Сгодится. Вот и полегчало чуток... Только меру бы соблюсти. Ох, нелегка задача!
Итак:
Расказ второй. Алексей – божий человек
Теперь надо придумать первое слово... потом второе... а дальше пойдёт как-нибудь. Обычно мой Пегас шагом плетётся, а я сзади в телеге по ухабам. У других он – конь-огонь летучий. А мой... доходяга горючий. В смысле – горе-злосчастье. И то, и это есть.
Зло-счастье. Под ручку ходят, как влюблённые. Не разлить водой. Если бы только зло, стал бы я так мучиться... Но бывают редкие минутки... и ты паришь! Внизу раздолбанная дорога и скрипучая телега – провалитесь вы в тар-тарары! А ты – пёрышком…
– Размечтался... Ну, пошел!..
Только после третьего понукания – трюх-трюх... Ничего, авось доплетёмся, хотя и по колдобинам.
Долго ли, коротко ли; быль ли, небыль, одни историки так говорят, другие – наоборот («наука» у них тоже, как дышло)... Я же склонен верить и тем, и другим, а именно: ездил царь-батюшка (или отчим лютый?..) за тридевять земель ума набираться (это одна версия – согласен), но попутно ещё кой-чего набрался (другая – и тоже имеет место быть). А вы, дорогие «учёные», продолжайте споры. От них диссертации рожаются и, естественно, ваше благосостояние.
Так вот. «Ездил недаром!» – утверждают западники. «Но – набрался!» – сокрушаются славянофилы. И всё было бы хорошо... о, это наше всегдашнее «если бы»... Но, верно, не читал наш император древних предупреждений путешественникам: «Осторожно, там могут быть драконы!». Одним словом – привёз. Они тут прижились, размножились и извергают. Климат оказался подходящий и, конечно, почва. До сих пор тушим да расхлёбываем, ни конца, ни края...
К тому же – ассамблеи ведь! Как же без них? Они везде: грандиозные – во влиятельных хоромах, по среднему капиталу – в ресторациях, скромные – по забегаловкам, на природе – в лопухах с солёным огурцом. А тут, известное дело, и «мочимордие», и дым коромыслом – не то от таски, не то от пляски.
А в здешних краях, где я временно проживаю, почва была особенно плодородной – предыдущими поколениями обильно унавоженной. Поэтому в деревне многие полагали: если пьян и нос в табаке, то жисть на сегодня удалась. Так было заведено испокон их «мудрыми» предками в старое «доброе» время и, видимо, не нам этот завод остановить.
И эту жизнь – сытую, весёлую, «гладкую», – «счастливчики» желали непременно показать всем. «Извольте видеть! Знай наших!» Вот в чём суть.
А если жизнь таковой не была, то надо было устроить что-то эдакое... сногсшибательное. Демонстрацию довольства и благоденствия. Даже несуществующего. Причём несуществующего – особенно...
Давешнее уже отлежалось и сегодня вспоминается так, как будто это было вчера...
Мы сидим на крылечке и беседуем: деревенский плотник-философ Иван Иванович и я. Философом – с оттенком завистливой иронии, – кличут его за глаза деревенские «острословы». Иронии немного. Гораздо больше зависти – этого смердящего двигателя истории, не исключая и деревенской. И хотя последняя пока в летописи не изложена и бытует лишь в устных сказаниях, привод в ней – точно такой же, как и во всемирной. Зависть!!! Хоть и чадит сильно, но потихоньку катит своё скрипучее колесо. И по нашей деревеньке тоже.
А завидовать хозяйству Ивана Ивановича есть причины, но об этом, выражаясь его словечком, как-нибудь «опосля».
И на этот раз, в своей обычной манере, он завершает наш разговор:
– Так-то, Алексашка, если бы не клин, да не мох, плотник бы сдох!
Помолчали. Тихо, зябко. Постепенно темнеет. С низин всё сильнее тянет холодком.
После любимой поговорки Ивана Ивановича, порадовавшись, что плотник остался жив, я уже собрался было идти восвояси. Замёрз чуток, да и проголодался. А главное – хотелось записать всё, что рассказал мне Иван Иванович, пока это ещё не выветрилось из головы: про Харю, про дворецкого попа Аркадия... Но тут вмешался Алексей Петрович, и второй расказ получился почти политический. Простите, я больше не буду. Ведь и не помышлял даже. Не моя это тема. Так вышло.
Только я поднялся с крыльца, и тут с другого конца деревни – вопли. Сначала и не разобрать, чего кто-то орёт так. Потом отчётливее: кроют партию. Кроют её в общем, то есть всех её членов; а верхушку – по отдельности. Каждого персонально! Преобладают слова... такие... Матёрые.
В общем, слова как слова – ничем не лучше и не хуже других нескольких десятков тысяч нашего кровного. Но согласитесь, вставлять, куда ни попадя... Чревато... Поберегите здоровье и эти нужные, замечательные органы своего тела. Не пользуйте их всуе и без прямой надобности!
Простите, отвлекся. Да потому, что за живое задело!
Продолжаю.
Когда оратор слегка выдохся и сделал паузу, Иван Иванович, видя моё недоумение, поясняет:
– Это Лёшка. Демократия: ори не ори – ничего не изменится.
Изощрённо наложив на всё политическое руководство страны, Лёшка перешёл на частушки.
– Эк, как его разбирает! – это словечко я у собеседника подхватил и частенько употребляю. Мне оно нравится.
– Как по псалтыри, троекратно, – улыбается Иван Иванович. – Два раза склонять их он считает недостаточно. Лёша им за отца, за сына и за святого духа... Но это что, цветочки.
– Ну, набрался Алексей Петрович...
– Нет, Алексашка, он тверёзее пустынника. Это он так себя выказывает.
– Как это?
– Да, мол, и я не лыком шит. И не топором сделан. И всё-то у меня есть. Могу и выпить, и закусить, и о политике порассуждать.
– Что-то я не понимаю, Иван Иванович.
– Да я же тебе говорю: себя он так выказывает. Смекай: ведь он не в избе, где его никто не услышит. На двор вышел, ко всем взывать.
– Громко-то как... взывает...
– Так если тихо – не услышим. Это что... Погоди, ещё такой клин забьёт! Алексея хворостиной не погонишь и на роток не накинешь платок – не из тех.
– А другие что же? Которые «те»?
– Сам себе и ответил, Алексашка. Другие – они и есть другие. Подконвойные.
Тут мне сразу вспомнился шукшинский Алёша Бесконвойный.
– Сегодня какое число? – спрашивает Иван Иванович.
– Двадцатое.
– То бишь, до беленькой ему терпеть ещё тринадцать с половиной деньков. Позади семнадцать. И сейчас у него ни копейки. Картоху со своего огорода лопает. Пенсия-то инвалидная, хроменькая. Когда получит свою расплату, разговеется поллитровочкой. Раз в месяц может себе позволить. Третьего вечером всё по-сурьёзному будет. Сегодня так, очередная репетиция. Ягодки впереди – через тринадцать деньков. Тогда им Алексей-божий человек полный молитвослов изречёт.
Наверное, снова вспомнив о руководстве, Алексей Петрович оборвал свою «песню», и с дальнего конца донеслось:
– Иже еси, вы уже на небеси! А мы здесь, на земли... так перетак вашу...
И дальше не разобрать: то ли «вашу мамашу», то ли «душу».
– Смотрю, городской, проняло тебя. Пошли в избу, к теплу. Небось, надоело слушать его «октябрьские тезисы». Хоть они и такие... забористые... «божественно-революционные»... Не хухры-мухры... Поди-ка высочини такое, Алексашка!
– А как же Алексей Петрович? – уклоняюсь от «мелкого камушка» в мой «писательский огород».
– А что Лёшка? Он ещё два раза повторит им анафему и спать похромает. Я-то знаю своего кореша. Ещё минут пять попылит-попылит и отойдёт. Сейчас он просто... это у него как начальная предвыборная агитация. Без беленькой куражу ненадолго хватает. Третьего – вот когда пыль столбом будет! А толку-то! Того, кто до власти дорвался, никакой анафемой от неё не отлучить... Но всё равно Петрович в день расплаты на полную, взаправду себя выкажет. Вот я – сыт, пьян, и нос в табаке. И про политику имею понятие. Знай, народ: я есмъ!
Я ещё тогда подумал: хорошо, что Иван Иванович под «днём расплаты» подразумевает день, когда почтальонка приносит пенсию.
Мы поднялись со ступенек. Но – видимо, напоследок, – от Алексея Петровича между «так, так, так-перетак» донеслись и другие фамилии.
– Прямо, как пулемёт. А эти кто такие?
– Да партийцы из нашей администрации. Ведут себя, как вражеские захватчики. Будто и не их эта земля. Безобразят по безнаказанности. После них – хоть потоп. Тьфу! – это у него получилось в сердцах и смачно. – Бог с ним, с Алексеем, пошли чай пить.
От чая я отказался. А вот молочка «с погребки» принял кружечку с краюхой – из добрых рук жены Ивана Ивановича.
Ах, что за вкус!
P.S. Почему не хватает буквы «с» в слове «расказ»? Ну, не хватает, и всё. И ничего не поделаешь с этим. Да мало ли где чего не хватает! Вот слушаешь музыку – как будто и мелодия есть, и исполнитель хороший, и инструмент приличный, а чего-то не хватает... Ну, что поделаешь? Такой композитор.
А вот выказать себя – это с нашим удовольствием! Шумим, братцы, шумим... А как стихнет всё вокруг, да и внутри угомонится – тут иное вспоминается: ах, что за молочко от Зорьки Матрёны Петровны! А каков ситничек Марьи Ивановны!
Вот – умеют же люди! Низкий поклон вам!
Мне бы так с моими расказами!
P.P.S. Слегка видоизменяя казённый редакторский штамп, выскажу своё отношение к произошедшему в тот октябрьский вечер: автор разделяет суждения обоих персонажей расказа. Правда, не все.
Второй грех
Теперь уж я знаю, как это всё происходит. Не понаслышке. И никакого туннеля вовсе нет! Всё врут.
Сидел, писал расказ и... ой-ё-ёй – иглой между ребер. Тупым и толстым концом, разрывающим живые ткани... Прямо в сердце... Боже, как больно! Враг такого не пожелает. Ничего подобного за свою долгую жизнь не испытывал. Сердечная боль ни с чем не сравнима. Сопротивлялся, как только мог – не помогло. Распластался мотыльком на препаратной доске, на которую коллекционер накалывает свою жертву. И вот этот, прости меня, господи, лепидоптерофилист булавкой в мотылька – тык! Он только крылышками трепещет – а не вырваться.
Так и я – отпорхался. Делать нечего – я свои «крылышки» аккуратно на груди сложил... Полежал-полежал... но труба зовёт, надо идти.
Справа – луна, слева – Большая Медведица. Только они мне знакомые в здешних краях. Добирался долго на звук трубы. Пришёл наконец. О-о-очередь! В хвосте спрашиваю:
– Кто крайний?
– Ты и есть последний жмурик, – отвечает весёленький мужичонка. Винные пары явно ещё не успели у него из башки выветриться.
– Сам ты жмурик. Меня Шурик зовут, – почему-то так назвался.
– Был Шурик, а стал жмурик – и хихикает гаденько.
– У тебя ничего нет? – и пальцами показывает – жест международный.
– Было бы, не дал. Алкаш! – это ему за жмурика.
Одна баба устало:
– Хватит вам. За мной будешь.
Встал за ней. Стою, скучаю. Что-то в её облике знакомое, а что – не могу понять, но где-то что-то похожее встречал.
– Вас как зовут?
– Арина.
– Очень приятно. А меня так-то, – ей полностью назвался. – Мы раньше с вами нигде не встречались?
– Я «с номерей «Мадрид и Лувр», что на Тверской». Бывали, касатик?
– Не доводилось.
Пока я тут с ней ля-ля, за мной ещё куча народа настановилась. Они толпой пришли и даже тут всё ругаются-спорят, чей президент правей. Слушаем их ор... А один, здоровый такой, не выдержал и встрял: «Экие вы замороченное дурачьё – поубивали друг друга. Если ваш президент захотел ихнему президенту морду набить – так один на один и стыкнулись бы на кулачках. И стало бы ясно, чей режим лучше. А они вас, своих подданных дураков подговорили-науськали воевать за их интересы. А дома, поди, жены, дети остались». Тут они как-то сразу притихли-прижухли.
– Ты зачем сюда пришла? – Арину спрашиваю, когда убиенные угомонились. Она и отвечает:
– «Живу при номерах на парадной лестнице, а Серега на черной – младшим дворником. Был промежду нас стыд. Родила Сереге на прощеное воскресенье двойню. Вода текет, звезда сияет, мужик ярится. Произошла в другой раз в интересное положение, шестой месяц катится, они, бабьи месяцы, катючие. Сереге в солдаты идтить, вот и запятая. Я ему и скажи: «Дожидаться тебя мне, Сергуня, нет расчета. Четыре года мы будем в разлуке, за четыре года мало-мало, а троих рожу. В номерах служить – подол заворотить. Кто прошел – тот господин, хучь еврей, хучь всякий. Придешь ты со службы – утроба у мине утомленная, женщина я буду сношенная, рази я до тебя досягну?»
Так с Ариной разговором убиваем-укорачиваем время. Рассказывает она, а очередь движется потихоньку, да нам спешить некуда. У нас впереди вечность – это я, стоя в очереди, узнал. Умствовал здесь один, в черной академической шапочке, очень похожий на туманно-витиеватого как бы учёного... Много и головоломно говорил, но суть я словил: «материя, мол, прах, а душа вечна». Кто-то из очереди: « Я его знаю – это академик полилогических наук». Ну, мы все уважительно и решили пропустить его вперёд, что ж такому дохленькому на ножках-спичках в очереди маяться.
А этот здоровый опять. Грудью встал: «Не пущу, – орёт – потому что нет таких наук! Пусть он со всеми стоит, – и обозвал его нехорошо так: – этот вечный жид, жрец лженаук». Не пустил. Связываться с ним не стали – здоровый, да и никто не знал, есть такие науки или нет, а своя рубашка ближе к телу. А оно-то у нас ещё есть, а дальше будет видно.
Потом Арина про женихов своих говорила, только я всё не запомнил. Какой-то «Трофимыч подрядчик – большие грубияне, да Исай Абрамыч, старичок, Николо-Святской церкви староста, слабосильный мужчина, – да мне сила ваша злодейская с души воротит, как на духу говорю, замордовали совсем...»
Тут секретарь-привратник (у врат – это понятно, да ещё хранитель секретов, что ли?..) – сам такой строгий старичок, – перебил её:
– Очерёдная, на представление.
Арина хотела было сунуться во врата... Её очередь. Я следующий.
Откуда не возьмись, тетка-дама крашеная, на бегемотиху смахивает и личиком тоже. Формы у ней такие, что отовсюду всё повылазило. Платьишко того и гляди лопнет, а сбоку – бантик. Икры – ну, чисто бутыли пузатые. Хоть она, как беременная бегемотиха, а так шустро – шасть и за ручку врат:
– Мне только спросить.
Со всех сторон:
– Всем только спросить! – загалдели.
Но привратник её осадил:
– Представиться впервые – в порядке общей очереди и никаких!
Я рядом с ним стою и мне интересно стало:
– А сколько раз можно представиться?
Не ответил и из-под мохнатых дремучих бровей взглянул грозно- выразительно. Пришлось назад осадить.
"Хоть тут-то всё правильно – очередь блюдут", – думаю себе.
Арина пошла. Дверь она за собой неплотно закрыла, а старичку, видимо, надоела колготня: вставать и за каждым её закрывать. Вижу: в общем, к своим должностным обязанностям не рьяно относится. За столько лет, видимо, надоели. Потому что, пока я в очереди стоял, он несколько раз от своих врат, за которыми страшенные секреты, отлучался куда-то. То ли покурить, то ли ещё по какой надобности. Я ещё тогда подумал: э-э-э, да тут и проскочить можно без очереди, если кто понахальней.
Хотя, с другой стороны, куда спешить-то. Ну, если только по нахрапистой привычке, чтоб всегда быть первым. Есть такие – они везде хотят быть первыми. Пусть только лицом, но обязательно первым. Даже здесь. И то дело – если другого ничего нет, то хоть лицом.
Так вот. В щель, что во вратах, разговор слышен:
– «Я – баба Арина с номерей "Мадрид и Лувр", что на Тверской. В номерах служить – подол заворотить. Кто прошел – тот господин, хучь еврей, хучь всякий».
Старичок-привратник на это не обращает никакого внимания. Похоже, глуховат – немудрено, на вид ему лет сто-олько!.. точно сказать затрудняюсь, но многовато будет. А Арина продолжает:
– «Ходит тут по земле раб твой, младший дворник Серега. Родила я ему в прошлом годе на прощеное воскресенье двойню... Сереге в солдаты идтить, вот и запятая». Жалко мне – бабенка ещё ничего, а без мужика останется. Скурвиться может.
– «А ежели Сереге в солдаты вовсе не пойтить?» – А это уж мужской голос.
– «Околоточный небось потащит...
– Околоточный, я об ем не подумал...»
А я слушаю и соображаю: кто такой этот околоточный? Наверное, как наш, только называется по-другому. Надо же, думаю, что ж он, этот «держи-морда», неужто посильнее Самого будет?
– «Слышишь, а ежели тебе в чистоте пожить?» – опять баритон.
– «Четыре-то года? Тебя послушать – всем людям разживотиться надо, у тебя это давняя повадка, а приплод где возьмешь? Ты меня толком облегчи...
– Вот что, раба божия, славная грешница дева Арина. Шаландается у меня на небесах ангелок, Альфредом звать, совсем от рук отбился, все плачет: что это вы, господи, меня на двадцатом году жизни в ангелы произвели, когда я вполне бодрый юноша. Дам я тебе, угодница, Альфреда-ангела на четыре года в мужья. Он тебе и молитва, он тебе и защита, он тебе и хахаль. А родить от него не токмо что ребенка, а и утенка немыслимо, потому забавы в нем много, а серьезности нет...
– Это мне и надо! Я от их серьезности почитай три раза в два года помираю...
– Будет тебе сладостный отдых, дитя божие Арина, будет тебе легкая молитва, как песня. Аминь».
Выходит Арина вся красная, довольная. А за ней такой красавец – ни в сказке сказать, ни пером описать. Он из врат выпорхнул так резво, что поднятым им ветром сдуло с головы секретаря-привратника что-то наподобие круглой шляпы. И прямо ко мне под ноги. Я поднял, смотрю, а верха-то нет... Так вот отчего сияние исходит – это плешка старичка отсвечивает. Отряхнул и вежливо подал:
– Ваша шляпочка!
Не коньяк, конечно, да и где его тут возьмёшь, вокруг одна глушь тёмная. Но всё-таки услуга – и уже отношение помягше. Политика!
А он мне (уж не так строго, как остальным):
– Иди, очерёдный, представься.
И ещё шепнул несколько слов – как внутри себя вести.
Вхожу. Кабинет – ни конца, ни края. Иду тихохонько, на цирлах. С каждым шагом кланяюсь в пояс. На лице – улыбчивая умильность. То есть, делаю всё так, как научил привратник. Он особенно напирал: «Иди на цирлах» и объяснил, как это.
Наконец приблизился. Сидит такой... неописуемый. Сам весь в лучах – освещение такое, и сверху, и с боков. Пиджак на нём «брусничного цвета с искрой». И так он вальяжно расположился за столом человек на... адцать, затрудняюсь сказать точно. Над ним лик президента в золотом окладе. Рядом знамя с пронзённым змеем. Понимаю: с таким ликом и древком ему сам сатана не страшен.
– В-в-а-ашеству… сиятель… господи, ой, что говорю-то… Здравия желаю – промямлил со страху, получилось по- глупому – по- армейски. Старик-тетеря не сказал, как правильно обращаться – так ему растак.
– Что у тебя? – узнаю тот самый баритон. Отвечаю:
– Вот один умный человек написал, «что бог всякому из нас дает вместе с жизнью тот или иной талант и возлагает на нас священный долг не зарывать его в землю».
– Ну?
– А у меня нету.
– Зарыл, что ли?
– Нет, мне просто не дали. Вот я пишу-пишу, а все рассказы с одной буквой «с» получаются.
– А где же вторая?
– Не хватает.
– Может, у тебя в голове не хватает? – грубо спрашивает.
Пришлось стерпеть – проситель ведь, да и обстановка... А сам об-и-иделся..!
–В голове хватает, не хватает в расказах. Вот за этим и пришёл.
– Ну, во-первых, пришёл ты не сам, не по собственной воле, а тебя, мягко говоря, из моей канцелярии пригласили. А во-вторых, чего надо-то? Говори толком, – опять грубит.
Сжал зубы и говорю про себя: воля-царица, спаси и защити, укрепи и дай терпения. Научи, что возможно, а что нет. Перемогнулся... и насколько способен мягко отвечаю:
– Таланта. Таланта мне не дали. С крыльями чтоб.
– Велика беда: таланта ему не дали! У нас тоже никакого, а смотри, каких высот мы достигли и без крыльев!
– «Диствительно!» – стараюсь льстиво выговорить это слово и с восхищением. А дальше робко так, просительно:
– Всё-таки мне бы хотелось... Вон Арине дали, по её просьбе, и мне бы такого. «Ты меня толком облегчи...» – так она просила, и мне бы облегчиться.
– Откуда знаешь? Подслушивал, что ли?
– Да, нет, просто врата неплотно были затворены.
– Ох, уж этот Петрушка! Загремит он у меня костьми в богадельню. Дождётся, низвергну... Значит, говоришь, и тебе такого... Так бабе – на утеху, а тебе-то он зачем?
– Поможет писать. И получится у нас две буквы «с». Вот и мне утеха будет и облегчение, – канючу так. Понимаю: сейчас или никогда. Сюда мне, наверное, больше не попасть. Отправят куда подальше – и даже не в богадельню. Напляшес-ся там с… не успел додумать, а Он грозно мне:
– Только этого нам не хватало – тешить вас. От вас и так никакого толку. Народ в нас совсем разуверился. П-и-и-сатели – подстрекатели!
– Это не я. – Знаем, как «не я». А кто про нашего человечка Аркашку пасквиль писал?
– Я не хотел...
– Знаем, как не хотел. Вам только волю дай – такое накатаете, чертям-супостатам и то тошно станет.
– Вот, ей-богу... Я больше не буду.
– «Ей б-о-о-гу, не буду»... Говоришь, таланту хотелось бы? А может, проще решить? Желание у тебя забрать? Охоту отбить, которая... как вы там говорите, пуще неволи?.. А писать-то бросишь, и все муки долой...
– Нет, лучше с охотой. Мне тоже хочется «сказать о себе, в свои последние дни, нечто подобное тому, что сказал, умирая, Бернар».
–Да... Помнится, последние его слова были: «я был хороший моряк». Предстал перед нами весь в брызгах. Так хочешь, что ли?
Я даже зажмурился и сильно-сильно головой закивал, представляя: я на пьедестале и вокруг шампанским, ну, как это принято сейчас.
– Что ж... Ну, если с охотой и облегчить... Солёненького и бурного тебе захотелось?
– Да-а-а, – тяну на одной ноте.
– Хорошо, хорошо, не ной: будет тебе всё по твоим словам! Свободных у меня сейчас нет, все с поручениями разлетелись. Да и вон как вы с ними обходитесь – того и гляди, всех передавите или по-другому порешите. Поэтому к тебе во сне будет приходить, чтобы ты не утопил его, ненароком, как в море. В страсти писания...
Подумал и добавил:
– Звать нашего порученца будешь Альфредом.
– Что же, у вас и второго Альфредом зовут?
– Мы их всех Альфредами зовём. Вместе и писать будете. Вот и будет две буквы «с»: одна от тебя, вторая от Альфреда. Веруешь, что после сможешь сказать: я был хороший моряк, просолённый?
– Да, господи, конечно, верую.
– Ну, тогда с богом и аминь!
Очнулся я у Склифософского. Три дня в реанимации, потом в палату перевели. Через месяц выписали. Слово-то какое: «выписали»! Для меня гимном звучит – «Вы писали»!
Так хочется после себя оставить доброе, вечное. Эпохальное. Чтоб навсегда. Потом: полное собрание, чествования, юбилеи – сначала столетний, потом двухсотлетний... ну и так далее. Речи опять же – благодарственные. Памятник от потомков. Моим именем – библиотеки, театры, ещё что-нибудь. Да!.. До сих пор не понимаю, почему именем одного деятеля большую библиотеку назвали. Хотя сам он ни одной книги не написал, да и, подозреваю, не прочитал. А я, про себя, не вслух, так мечтаю: вот напишем мы с Альфредом выдающееся, глядишь, и переименуют эту библиотеку. Станет она мной называться. А почему бы нет? У нас всё время что-нибудь переименовывают. А чтобы родне и соратникам не обидно было, пусть его именем другие места назовут, как то: рюмочные забегаловки, вытрезвители, психдиспансеры, ещё какие-нибудь дома – публичные. Там даже больше народу бывает. И веселей. И подают. Это я так – к слову.
Стараюсь спать подольше, но никто не приходит. Что ж, думаю, обманул, что ли? Господи, когда же?!.. Сходил в церковь, за здравие себе поставил. После этого, ночью, во сне приходит – ни в сказке сказать, ни пером описать; одним словом, красавец. Прям Геркулес в натуре. Фиг ли,– думаю, – нам мараться с рассказами – с этой малой формой. По-малому пусть слабаки. С такой ангельской силой нам и роман нипочём! У меня даже уж и название ему придумано: «Течение жизни». В нём я хотел всю-всю правду-матку. Открыть глаза народу и правильный путь указать. А этих заклеймить, чтоб неповадно было.
Знаете, сон бывает такой явный. А у нас с Альфредом наоборот: смутный-смутный, с туманом розовым. В этом тумане я плохо соображаю, и только словами своего ангела руководствуюсь. Он и спрашивает:
– На ра-аман? – выговор у него прям наш, московский. И вот что значит ангельская сила – он сам, без подсказки, знает, что у меня уже на роман накопилось. Я торжественно отвечаю:
– Да. Роман – «Течение жизни». А у самого аж дух захватывает от предстоящего излияния.
– Бери в руки самописку и начнём писать.
Стали мы вместе писать... Долго так. Сладострастно...
Утром, ещё не совсем проснувшись, чувствую себя опустошённым и счастливым. Писали ведь почти всю ночь. «Течение жизни» било из нас прям тугой струёй. И уж посмотреть охота, сколько написали. Окончательно проснулся и увидел: боже мой! Так вот что значит ангельская сила и моё терпение! Хорошо ещё, что коня-Пегаса себе в соавторы не выклянчил.
Стал Альфред каждую ночь ко мне во сне наведываться. И предлагает писать. Ну и... и ничего с этим не поделаешь. Я уж и спать не ложусь, стараюсь бодрствовать: кофе, чай... Но под утро всё равно сморит, и мы снова начинаем писать «Течение жизни». Стыд-то какой!
Довёл меня этот роман с Альфредом до второго инфаркта. Ну, теперь уж я ещё лучше знаю, как всё это происходит. Не впервой. Так же призывно трубит труба…
Здесь всё по-прежнему. Пётр Батькович – не знаю его отчества, – как знакомого без очереди пропустил. Слёзно жалуюсь Самому: так мол и так, не хочу быть писателем, особенно с Альфредом в паре.
– У нас тут всё записано: ты просил писать, и обязательно с охотой, и чтоб две буквы «с» получались. Тебя спрашиваем: писали с Альфредом?
– Писали.
– С охотой?
– С охотой.
– Две буквы получались?
– Получались.
– Облегчился?
– Облегчился. Много раз.
– Так какого... тебе ещё надо?.. Прежде чем просить, подумай, нужно ли тебе это! А то обиделся, видите ли. Сказать тебе, кто на правду обижается?
– Сам знаю.
– Так мы всё, что просил, выполнили, и был ты, как моряк. По вере и дадено.
– Умоляю, избавьте!
– Ну да ладно, пи-с-сатель. Только Альфреды у нас очень исполнительные. Есть им, чего бояться. Враз, если что не по-нашему, и вниз тормашками, а поминать их, как звали, легко – все Альфреды. У нас дисциплина, а не казарма. Сейчас нам недосуг разыскивать его на подвластных просторах. Видел, какая очередь к нам? И когда вы там наконец все свои отношения выясните – хоть передохнуть от вас немного!
– А в очереди откуда народ? – осмелился спросить.
– Да с бывшего Эдема – неймется им там. Будут делить, пока не перебьют друг друга. Понастановились тут… не продохнуть. Так что Альфред к тебе по-прежнему приходить будет.
– Господи, я больше так не могу! – взмолился я. Во мне всё закипает, и чувствую: сейчас кипятком... Но он меня перебил:
– Мы тебя научим, чадо. Как он только ночью придёт к тебе и скажет: «Давай писать»...
– У-у-у-у! – завыл я. Не хочу эту цистерну крылатую.
– Не ори, слушай сюда. Ты ему и скажи: «А я уже!» Ну, с богом и аминь.
Опять Склиф. Через два месяца дома. Как вспомню об этом «Течении жизни», так тошно делается. Но у меня теперь оберег есть. От Самого... Приди, думаю, а я тебе: «А я уже!»
На пятую ночь третьего месяца является: радостный такой, нашлялся где-то в своё удовольствие на вселенских просторах, а писать сюда прилетел. Приспичило, видите ли!.. Сам в уме твержу, чтобы не растеряться и не забыть: «Я уже, я уже»... Тут он мне и говорит: «Давай писать – на роман!»
Предвкушая свой триумф, делаю паузу… и ехидно-радостно отвечаю:
– А я уж-е-е!!!
– Тогда давай по-большому! На трилогию. Глаза вытаращил и руки развёл – показывает будущий объём. Деловито говорит:
– Присаживайся рядом.
Что ж… против ангельской силы не попрёшь! Сидим, кряхтим...
Утром рано вышел я, и в небеса:
– Воззри,– кричу, – сколько наделали: на две трилогии хватит! И так же, как Арина, в сердцах говорю:
– Нету тебе моего прощения тоже! Нету! – и головку потупил.
На неё, разгорячённую, дождик слёзно накрапывать стал, и откуда-то, издалека донеслось: «И что это я с тобой исделал...».
Всё-таки раскаялся и помилосердствовал.
P.S. Теперь о романе даже и не думаю – не бужу лиха, пока оно тихо. А расказы, что ж... Всё такие же.
|
|
