Александр Бузланов. Осенняя пора Сумасшедшего Гуся
Александр Бузланов. Расказы с одной буквой "с"
Расказы с одной буквой "с". Часть вторая.

Расказы с одной буквой "с". Часть вторая.

  Главная

О Нас

Новости

О творчестве
Размышления и диалоги

Наша галерея

Авторская керамика -
подарок особенный…


Обучение


Литературное творчество

Публикации

Контакты

Карта сайта

English

 

 

У попа была собака

  Русская народная протяжная, нескончаемая докучная сказка

 

Сразу упреждаю нетерпеливых и дотошных – в расказе нет никакой интриги. Есть только несколько извилин. Маловато, конечно, но, как говорится, чем богаты. Ну, да вам решать – читать или не читать. Я же, со своей стороны, должен вам сказать: если не будете дальше читать, то нечего не потеряете. У меня всё по честному. Я для себя пою, питаю лишь собственное сердце. Но мудрецы утверждают, что это и есть... а что это есть – определите сами.

 

Вступление

Лиха беда начало... да надо приступать к слову. И пусть оно будет как бы правдиво: от первого словечка и до конца расказика, то есть «отсюдыдотуды» – так своеобразно выразил свою мысль дворцовский священник отец Аркадий, объясняя мне дорогу до деревни Высокий Бор.

Сейчас надо мной не капает с тяжёлого неба, не надо идти «туда, не знаю куда». Тогда, год назад, звучал в душе прощальный ноктюрн Шопена – мелодия, оборванная небытием. А теперь любимая рядом и что-то напевает мажорное. И я – не ссыльный в очаровательной глухомани нашей средней полосы, а уже прощённый, на средиземном просторе.

Вилла небольшая, уютная, гнездышком прилепилась над бухточкой. Вокруг скальные реликтовые сосны в драконьей коричнево-красной коре-чешуе, по которой кое-где сочится прозрачная живица. В схватке за солнце эти береговые «драконы» накрепко сцепились между собой кривыми лапами-ветвями. От разогретой хвои слегка кружится голова – почти как от цветущего багульника.

Прошлое далеко и уже почти не тревожит. Лишь иногда память нет-нет, да и нахлынет волной – как она изредка вторгается в нашу тихую бухту и поднимает со дна осевшее, мутит прозрачное. На террасе, увитой виноградом, покойно и хорошо пишется. Изредка я любуюсь пурпурным морем, глядя на него сквозь бокал местного вина,– так оно не слепит и можно смотреть на него долго-долго. И слушать: шшши-ррр – вечное шепеляво-картавое бормотанье волны и гальки.

Вспоминаю былое...

...В тот день шел дождик. Ранним утром я вышел из тёплого спального вагона. Точнее – спрыгнул, поскольку платформа тут почему-то уже закончилась. Её хватило только на три вагона в середине состава. Поезд постоял ещё секунд тридцать, гуднул и тронулся дальше, а я остался один на маленькой станции с пышным названием Дворцовая. Было сыро, холодно, неприглядно; вокруг – никого. В кармане у меня лежал ключ от «избушки на курьих ножках». А вот где эта избушка...

Приятели-владельцы этой развалюшки мне объяснили:

– Сашурик, как сойдёшь, сразу по ходу будет водокачка.
– Сама ты водокачка! Александр, ориентируйся на мост. И после него сразу налево, а уж потом будет такая башня, которую она почему-то упорно обзывает «водяной качкой». Зайдёшь за неё и поверни...
– Не доходя надо повернуть. Сашурик, не слушай его!

Их получасовой спор я почти не слушал, но направление всё-таки уяснил. А уже на месте сообразил, в какую сторону идти.
Иду... по песчаной дороге, меж сосёнок, под спорой осенней изморосью, «…на носу очки, а в душе осень». Я – отверженный. По собственной глупости. Так уж вышло. Каждый шаг в груди камушком бухает. Болью отдаёт... Ох, как казнился за это! Но назад не вернёшь... нет пути во вчерашнее.

Надо идти вперёд – в добровольную ссылку. Благо по влажному песку шагать не трудно. Слева капельно-зелено, справа тоже: на кончике каждой иголки – прозрачная висюлька, как слезинка на ресничках. В то время я еще не знал, что вместо этих заплаканных сосенок в моей жизни ещё будут могучие приморские сосны, источающие тепло и аромат безмятежного юга. Если бы хоть что-нибудь ведать наперёд...

Нет, всё правильно: хорошо, что будущее нам неизвестно. Наверно, многие бы отказались от него, узнав, что будут болезни, утраты, немощь. Мне повезло: после всего произошедшего оказалось – очень даже стоило жить дальше... А в том, теперь уже далёком, прошлом, я было подумывал отказаться... И даже стиш высочинил. Помнится, в нём была такая подытоживающая строка: «Ну, чем не ход – конца венец!» Теперь я понимаю: дурацкий стиш. Прекрати я всё тогда – и не было бы этого настоящего великолепия и прошедшего счастливого года... Думая о былом; о случившемся и не случившемся со мной, я понял – не надо спешить. Всему своё время.

Но до этого, такого простого, я додумался много позже, а тогда шёл и шёл...

Вижу – навстречу идёт человек. В чёрном плаще до пят – так мне показалось издалека. Приблизился, и стало понятно: священник. Поздоровавшись, я спросил, далеко ли до Высокого Бора.
«Тучная собственность его, превратившись в кузнецкий мех, стала издавать через открытый рот и носовые продухи такие звуки, какие редко приходят в голову и нового сочинителя: и барабан, и флейта, и какой-то отрывистый гул, точный собачий лай».

Так, на лесной дорожке, я впервые увидел отца Аркадия. Он и подсказал, что до моей деревеньки Высокий Бор, в которой «избушка на курьих ножках», от которой у меня в кармане лежит «золотой ключик», которым я смогу отомкнуть дверь, которая ведёт в горницу, в которой нет дождя, будет три километра.

«Отсель» и «дотель» – в мой «отель», или «отсюдыдотуды», я добрался за полчаса. Для меня скороговорка отца Аркадия – «отсюдыдотуды» – стала фразой с крылышками, и я иногда ею злоупотребляю. И тоже нараспев, слегка гнусавя. Каюсь – передразнивать нехорошо. Иногда бываю такой вредный... так и дал бы себе подзатыльник коленом под зад.

Избушка действительно стояла к лесу передом, ко мне задом.
– «Сезам»!
Чик-трак – «золотым ключиком», и вошёл. Крыша, печь, дровишки, свечи; небольшой, привезённый с собой, запас еды. А мне и не нужно ничего больше на сегодня. Да и на ближайшее время тоже. «Одинокий, он пьёт своё горькое вино»...

...В детстве я тяжело заболел. Помню, мне наконец позволили встать. После долгого лежания первые шаги давались с трудом. Ватные ноги плохо слушались, кружилась голова. Во всём теле было стеклянное ощущение хрупкости – казалось, вот-вот упаду и рассыплюсь осколками, как тот большой и красивый ёлочный шар, который ещё до болезни я нечаянно уронил. Тогда, оправдываясь в содеянном, я всё твердил: я нечаянно. Опытный взрослый наставник на моё неоднократное «нечаянно» ответил:
– За нечаянно бьют отчаянно.
Конечно, меня накануне нового года не наказали, а только сказали, что бывает за «нечаянно». Слова, слова... в одно ухо влетают... особенно в детстве. А вот, поди ж ты – вспомнилось.
С тех пор я ещё много «шаров» уронил и познал кое-что из отчаянного, после которого долго залечиваются «раны», а шаги выздоровления даются с трудом.

...Прожил я в Высоком Бору без малого три месяца, отпустив седеющую бородку и изгоняя последнего будоражащего «беса» из своего ребра.
Настроение вскоре сменилось – быстро зализывает раны природа. Она, морося дождём ещё несколько дней, слезно скорбела по утраченной яркой красоте, а потом ночью похоронила под снегом былое и начала новую жизнь. И далее почти все мои дни были, как в песне:

А у этих жизнь!
Так бы жил любой:
Хочешь – спать ложись,
Хочешь – песни пой.

Беззаботный, я только и делал, что глазел на картины, созданные Дедом Морозом. Его излюбленный художественный приём – посеребрить зелёные иголочки, оттенить чернь веточек. От такой морозной красоты трудно оторвать взгляд. Иногда Дед слабел и просто накидывал много-много влажного снега, населяя лес причудливыми скульптурами. Каких только белоснежных кикимор, леших тут нет – на любой вкус...

Кстати, о вкусе. Здешнее молоко от Зорьки, яйца от Пеструшек и петуха Курыхана (я видел, что в их производстве он тоже принимает регулярное, хотя и кратковременное участие), хлеб от Марьи Ивановны, овощи Алексея Петровича...

Я-то вроде бы и знал, что деревенские продукты сильно отличаются от магазинных, но, помилуйте, не настолько же! Причём, чем ярче магазинная упаковка, тем унылее содержимое. Да сами знаете, каково оно. А здесь! Молоко из вымени – процедят и сразу в крыночку, а не в трубу, ведущую к пластмассовому пакету. Горячий хлебушек – в расшитое крестиком полотенце. Правда, яйца в кулёчек из газеты не очень удобно, зато какие яйца! Нет, в городе таких деликатесов не бывает. Ибо огурец, произведённый на химическом растворе под лампой, только издалека напоминает вольный огурец с грядки, выросший под солнышком. С остальными продуктами картина примерно такая же.

Вот так и получилось, что моя добровольная ссылка обернулась передышкой от городской гонки за сомнительными удовольствиями, заедаемые ароматизированными суррогатами. Она прибавила мне истинного, потихоньку вытеснив изнутри ненужное. Позволила увидеть восходы и закаты. Снега – оранжевые утром, фиолетовые вечером.

До этого соснового Эдема я поработал ломовым Пегасом. Целый год... По десять-двенадцать часов без выходных. Денег от изданной книги хватило почти на три месяца: на дрова, молоко, яйца, хлеб, лук, картошку, капусту, банный «Рояль» и мёд к чаю. Конечно, если бы мой издатель не был такой... скупердяй. Трах ему, тарарах, тибидох! Тогда можно было бы и ещё сколько-нибудь пробыть в деревеньке, окруженной соснами. И пожить по-песенному:

Прямо в избу и запеть,
Просто так, с мороза...

Но издатель, как правило, такой скопидом. Вот мой, например. До того, как стать издателем, на «хлеб» он зарабатывал торговлей «рибой» Ситуация на «ринке» изменилась: книга на вложенный рубль стала приносить чистогану ровно два. Рыба – только полтинник. Главное, нос по ветру! И в течение полугода, благодаря капиталу, скопленному на рыбе, он «защищает диссертацию» и становится кандидатом искусствоведения и издателем. Издатель – звучит! Торговец рыбой – попахивает. Вот так, не меняя суть, можно начать называться по благородному. Лукава жизнь, лукавы люди!

В большинстве случаев торговец есть существо мало одушевлённое. Он имеет всего лишь две душевные струны. Первая – купить подешевле. Вторая – продать подороже. Всё! И больше ничего! Это всеобщий универсальный закон торговли. Ему подчинены все помыслы и действия торговцев. По-моему это Гёте утверждал: «Разбой, торговля иль война – всё суть одна» Гениям надо верить! Если не им, то кому?!

Конечная мечта торговцев – стать быть либо политиками, либо докторами каких-нибудь якобы наук. Ну, на худой конец, кандидатами несуществующих наук. На нажитые деньги ведь надо как-то самоутвердиться и приобрести «вес» в обществе подобных.

Политик! Для многих это слово звучит музыкой, несмотря на то, что носитель его, как правило, попахивает. Сказать, конечно, можно точнее о распространяемом ими запахе, но сильные выражения – не моя стихия. Классики, взываю, помогите!
– Вот это подойдёт? «В дворницкой стоял запах гниющего навоза, распространяемый новыми валенками Тихона. Старые валенки стояли в углу и воздуха тоже не озонировали».
– Это уж, как-то... слишком сильно, хотя от многих, распространяющих только интриги да ложь, веет именно так.
«Этот дух от старых, то есть прошлых политиков, канувших в небытие. А от новых несёт сильнее. Потому что сделанное ими ещё парит».
– Чуть-чуть бы поделикатней. На правду люди обижаются.
– Ну, а если послабже, то это: «Понюхал старик Ромуальдыч свою портянку и аж заколдобился».
– Да... если бы их носом в собственное, и почаще, так бы и от этих золотарей и до золотого века добрались бы.

Спасибо, дорогие классики! Всё вполне подойдёт.
Продолжаю мысль.

В конце концов, все торговцы, мнящие о своём величии, стремятся стать чем-нибудь. Интересная тенденция: в конце двадцатого века почти все политики были кандидатами или докторами экономических, ну, на худой конец, исторических наук. Сначала становились политиками, а уж потом «защищали» свою «научную степень». Только крайне ленивые или неспособные не на что оставались просто партийными секретарями – не научными. А в двадцать первом их детишки, презрев родительские «научные» изыскания и выбросив в помойку все их диссертации, устремились в ту же стезю, но сначала приобрели дипломы историческо-юридическо-экономических и прочих подобных «наук», а потом вляпались в политику.

Есть точные науки. А не точные – это что?.. Поведение у таких «наук», как у наложниц в гареме.
– Чего, Ваше-ство, изволите? А хотите так? И по-другому можем, и наоборот – как только пожелаете, хоть наизнанку вывернем. Будет сделано – как вы велели, хозяин, не сомневайтесь.

Итак, задача торговли проста – купить дешевле, чтобы перепродать дороже. Какими бы изощрёнными и парадными словесами сие действие ни прикрывалось. Король навсегда останется голым.

Впрочем, в моём бывшем издателе нет ничего такого, чтобы о нём стоило более двух слов – ну, хитренький и всё. Всё! Маловато, конечно, для человека, но для него это достаточная необходимость.
Благо, в этой сфере были и есть вполне приличные люди – из каждого правила есть исключения. Их пока мало, но они есть! Ищут и издают, иногда в ущерб своей «коммерции». Они преуспевают и преуспеют в другом... не в сиюминутном.

Вот пишу и чувствую: что-то отступлений от основной темы много. Маститые не одобрят. Ну и пусть! А всё-таки я пи-с-сатель. Мне об этом даже Сам сказал: пи-с-сатель! Что я дословно зафиксировал в своём расказе «Второй грех»...

Нет, конечно, я понимаю, что Он произнёс это с большой долей иронии, ведь не совсем же я... (На этом месте Word «исправил» слово, которое было после «я» и автоматом заменил его на «бурачок». Странно, что такого самого употребительного слова в Ворде нет.) И вообще, он всё время исправляет меня – наберу слово «расказ», а он обязательно вторую «с» вляпает. Вот и сейчас, вордюга. И ещё одна ремарка. Этот Ворд-вордюга подчеркнул мне слово «собственное» в предложении: «Да... если бы их носом в собственное, и почаще...». На мой недоумённый вопрос даёт справку: «Нет существительного, согласующегося со словом «собственное».

– Много ты понимаешь, вордина-дубина. Есть такое существительное! Оно всегда согласуется со словом «политик».

И всё-таки я – пи-с-сатель! С двумя буквами «с» в этом замечательном слове. Раз пишу – значит пи-с-сатель. Логично? По моему, так очень. Вот только вступление больше смахивает на отступление. Но «моя лошадь – хочу убе, а хочу еду». Вот и новое словечко дал для употребления в разговорную речь. Пользуйтесь на здоровье!

И вообще, все писатели стараются изо всех сил умными казаться. А мне это не к чему – я и так умный. Ибо рождён от ученого соседа! Мысль – она по прямой только у примитивных движется. У ученых она по извилинам течёт. Так-то!

А я, подражая своему папеньке, всегда говорю правильно, потому что всегда говорю верно.

Конец вступлению.

 

Итак, рассказ – долго ли, коротко ли, но всё-таки я добрался.

Пожалуйста, вспомните то место в моём расказе «С лёгким паром!», где Иван Иванович сказал об отце Аркадии: «смекалистый». Я ещё тогда подумал: с какой-то странной интонацией он произнёс это слово. Но уточнять не стал, дабы не спугнуть его настрой на после банный разговор. А

х, вы ещё не читали этот рассказ. Счастливые... Вот повезло. Вы вольные люди: хотите – читаете, хотите – посылаете. Словом, «как хочу, так и ворочу». А мне не поворотить. Я приговорённый. Не могу не писсать. Потому, что связался с одной... богиней. Капри-и-зная: то любит, то не любит; то плюнет, то поцелует; то к сердцу прижмёт, то к чёрту пошлёт.

И всё-таки... Предпочитаю помучиться. Бывают же редкие минутки, когда мы с ней – сердце к сердцу! Полцарства за эти мгновения! Нет, не подумайте – я не из тех. В год один, ну два расказа. Правда, иногда прорвет, когда переполнится . Тогда ручейком – целых три бывает. Опять меня «понесло» в лирическое отступление. Хотите ближе к делу, ближе к телу?

Ну, так вот. Как-то подкараулил я редкий момент, когда Иван Иванович был не занят и расположен к разговору, и спросил его:
– В чём же проявляется смекалистость отца Аркадия?
– Так, почитай, во всём.
– А где, Иван Иванович, об этом можно почитать? Я этим сильно интересуюсь.
– Язык у тебя – прям шерхебель! Как ты ещё жив-то до сих пор?
– Сам удивляюсь.
– Тебе бы бабой родиться! Им чего не скажи – они всё поперёк.
– Иван Иванович, насчёт «поперёк» мы уже всё выяснили. Да я вовсе тебе и не поперечил. Просто спросил об отце Аркадии. Многие у вас тут зовут его «фокусник Аркашка». Неприлично как-то. Почему? Священник – и вдруг «фокусник Аркашка».
– Это не вдруг... Вдруг только манна небесная падает. Если не будешь к каждому слову цепляться, словно репей, то...
– Не буду, Иван Иванович! Провалиться мне на этом самом месте, век твоей бани не видать, не пить молочка от Зорьки, подавиться солёным рыжиком, закусывать своим рукавом, а не твоей копчёной рулькой и огурчиком Алексея Петровича, не есть хлебушек от Марьи Ива...
– Угомонись, а то пупок развяжется. Ну, ты клин! Тебе слово, а ты десять. Что прилично, а что нет, потом судить будешь. Охота, так слушай.
Есть у нас драмсарай. Видел, поди, у нижнего магазина. Начальство его именует громко – клубом. А мы люди простые, не замороченные должностью, как видим, так и говорим: сарай – он и есть сарай. В нём иногда представления разные бывают: собрания, на которых начальники показушничают, либо приезжие артисты народ побасенками кормят-развлекают, но в основном самодеятельность да кино. С нашими выступальщиками и Аркадий ещё пацанёнком фокусы показывал – из как бы пустой шляпы чего только не доставал. Завдрамсараем так и объявлял: «Фокусник Аркашка!» С тех пор и пошло.
– Иван Иванович, а что значит «замороченные должностью»?
– Ты ещё не уезжаешь?
– Пока нет.
– Тогда оставим это на послебанный.
– А к вере как он пришёл, Аркашка-то? 
(Ивану Ивановичу главное – вопрос, как полено в печь, надо вовремя подкинуть, и – «гори-гори ясно, чтобы не погасло»).
– Тоже с детства. Во всё верил. В любые небылицы.
– Ну, например?
– Уж большой был, за девками пора было ухлёстывать, а он ответные письма марсианам всё писал.
– Как это?
– Да девчата наши его так разыграли. Зная его слабую головёнку, написали ему письмо от имени марсиан, якобы он – избранный ими из всех землян, и скоро они вместе полетят на их планету. Целый месяц они своими письмами морочили ему голову на потеху некоторым из деревни. Настал назначенный день отлёта. В воскресенье, в соответствии с полученной накануне инструкций, Аркашка с подойником на голове, защищающим его от космической радиации, в женском платье – потому что на Марсе можно находиться исключительно в женской одежде и с граблями, должен был, аккурат в двенадцать часов, этаким пугалом явиться к церкви.
– Неужто пришёл?
– Нет, в последний момент девахи пожалели его и отложили старт из-за технических неполадок. Мол, в его граблях не хватает двух зубьев.
– Починил грабли?
– Не знаю, – и Иван Иванович замолчал.

– А дальше-то что было?
– Прознали другие об этом в деревне и запретили девкам ломать комедию с подмётными письмами.
– И связь с марсианками оборвалась?
– Да, но в конце всё-таки не выдержали, поганки, и написали, что они улетают, но взять его не могут: их ракета такого жирдяя не потянет. Грохнутся, не долетев до Марса, и некому будет в драмсарае фокусы показывать...
Такой вот великовозрастный балбес. Рос, рос. И вырос... не понять, что хуже: такая «Богу свечка», или «чёрту кочерга», как Матёрый.
– Здрасте! Тут ты сам-то не хватил ли лишку? – а сам знаю: «загорелся» Иваныч. Теперь только поддерживать «огонёк» надо.
– Вот тебе и здрасте. Слушай сюда про эту «свечку».
Этот светоч с теми, кто на службу к нему не ходит и деньги не носит, даже и не здоровается. Мимо тучным облаком проплывает. И сверху взирает, будто ты – неразличимая букашка. Со мной, правда, раньше здоровался – с моим Федькой вместе в школу пошли. И потом они долго дружили, хотя Федьку во второй класс перевели, а Аркашку в первом оставили. Повторение – мать ученья. Эта мать ещё год дополнительно с ним понянькалась. С грехом пополам осилил школу, на два года позже своих сверстников. И толще их в два раза... с лишком... В солдаты не подошел. С такими телесами только в армейские начальники в самый раз – и лицом, и фигурой. Околачивался с год тут – не пришей кобыле хвост. Потом дядя взял его к себе – он какая-то шишка по церковной части. Вернулся наш фокусник Аркашка уже в сане. Облачённый. Глаз из-за щёк почти не видно. Здесь – Иваныч похлопал себя по животу, – округлость такая... предположительно двойня, не меньше; и уже вот-вот.
Как-то встречает меня; смотрю – усугубил, и не так, чтобы слегка, а уже хорошо сподобился, – и говорит: «А ты, чадо, почему у меня на службе не бываешь?» А чадо на сорок с лишним лет старше такого батюшки. Не стерпел: «Я не Балда, и к тебе на службу не нанимался. Ты у себя в церкви чади! Там свои фокусы показывай!»
– Иван Иванович, а не напрасно ли ты обиделся на слова отца Аркадия? Право, нет ничего обидного в обращении «чадо». Ведь не гусаком же он тебя назвал. А что касается «службы у него» – так это он фигурально выразился.
– Петру Горячеву один тоже так, фигурально выразился. Фигурант месяц потом с подвязанной челюстью ходил, а Петро опять чуть не поехал «за туманом и за запахом тайги».
– Не помирились с отцом Аркадием?
– Какое! С тех пор не разговаривает, и со мной тоже не здоровается. Напрасно человек такую муку на себя принял. То ли сильно упёртый был, то ли не в себе…

Сразу я не обратил внимания на эту фразу и только потом, кажется, понял, что он подразумевал. Тогда, к сожалению, поспешил:
– Ну а смекалистость-то в чём? Обоснуй.
– Слушай дальше. Потребовалось ему прошлой зимой опять с моей коптильни. На этот раз свининки холодного копчения. Больше здесь взять не у кого, а в городе не коптят – какой-то дрянью поливают, и получается как бы копчёная. Губа у него не дура. Долго он крепился, но уста алчут и брюшко взывает. Так он Яковну подослал.
– Анастасию Яковлевну, учительницу?
– Её. Бывшая. Историчка. Сейчас на пенсии, и у Аркашки закон божий преподаёт в воскресной школе. От материализма подалась в идеализм. Так и шляются – туда-сюда. Где харч наваристей, там совести меньше требуется или вовсе не надобно. Есть такие: им обязательно примкнуть, вступить, или, как Лешка говорит, «вляпаться» куда-нибудь надо. Так и Яковна из этих. Пуделиха. Пастух с кнутом отару охаживает, а эти на собачьих должностях служат: подтявкивают, подкусывают, чтобы все были в куче – так пастуху сподручнее своими делишками заниматься... ну и им, конечно, с хозяйского стола кое-что из объедков перепадает.
– А почему «Пуделиха»-то?
– Фамилия её Куделихина, да все зовут её по-собачьему. Она всегда за партийной телегой с тявканьем на нас, да с преданным повизганьем для хозяев телеги. Начинала трусцой за коммунистической. Потом в разных партиях ошивалась, теперь у Аркашки на привязи-цепке. Индульгенцию хочет выхлопотать в царство небесное, раз в коммунизм не прошла. Этих партий и названий теперь всех не упомнить. Сколько их тут перебывало! И в каждой она – что-то наподобие цербера. Притрусит в деревню, бумкнет в рельсу, сбежимся, как на пожар, а она, дьяволица: «Явка на собрание строго обязательна. За неявку...»
Однажды при Лешке такое сказанула. Он рядом с «набатом» оказался, поэтому со всеми прихромал. Не успела она договорить про кару за неявку, как наш горлопан, вежливо так: «Расстреливать, надеюсь, не будете?» Яковна опешила и машинально: «Нет». А он: «Спасибо партии за это. Ага, значит, будете только драть! Если строго и обязательно, то что ж поделаешь – могу быть первым», – и стал снимать штаны... снял!... и сделал в её сторону непотребство... тут все и грохнули. А ему хоть бы хны: «Но лучше, – говорит, – добровольно и по согласию, потому как зачинать всё надо в любви».
Потом её долго дразнили: «Это у вас там строго и обязательно по разнарядке, а мы хотим по любви, да по согласию»... Активистка. Вместо семьи – собрания-засерания.
– Иван Иванович, ты не оговорился насчёт заседаний?
– Не оговорился. За все годы из этих сидящих задниц ничего толкового не вышло. Вот из Зорькиной что выходит – то... – он сделал паузу.... всё путное! От этого потом на огороде всё так и прёт.
– Иван Иванович, не понял. Прёт от путного или от чего-то другого?
– Вот заусенец занозистый. Слушай дальше.
У этой прозасеравшейся: дом наперекосяк, в огороде сроду бурьян да крапива, а из живности даже кошки нету. А они каждый день на своих засераниях: «слушали – постановили». Так постановили, что столько лет и до сих пор раком стоим – подходи, кому не лень, попользуйся «насчёт клубнички». Она да ещё Лыковы – во всех партиях перебывали. Пастухам своим от своей плоти – то мяса, то молока, а сами тридцать лет и три года в своей ветхой избушке у разбитого корыта. Идейные, тьфу! Так и погоняют дураков идеями. Сегодня одной, а приходит другой пастух, и у него погонялка прямо противоположная. Но холку партийное ярмо натирает так же.
– Сам-то ты в какой партии, «за белых али за красных»?
– Я, Алексашка, за свою семейную партию. Двадцать лет назад вступил и ей не изменял. И для своей партии всё, что мог, сделал – сам видел моё хозяйство. Ты уж меня прости, знаю, как ты не любишь по-матёрому, но лучше, чем наш Петро, не скажешь: отдай жену дяде, а сам иди к б... На себя работаю, а не на дядю.
Ладно. Пора свою живность кормить.
– Иван Иванович, а про смекалистость...
– Как-нибудь опосля. Бывай.

Целую неделю прождал, и наконец это «как-нибудь опосля» наступило.

– Так вот, про смекалку... Рождественским постом приходит подосланная Яковна и говорит: «Продай два окорока». Понимаю, для кого берёт. Отчего же не продать? Называю цену, такую же, как и для всех. На следующий день приносит деньги, ровно половину, «а остальное отец Аркадий сказал, что завтра отдаст». «Хорошо, – говорю, – забирай».
Еле уволокла на санках, четырнадцать килограммов-то – по семь каждая нога. День проходит, два – не несёт. Смотрю, на третий день идёт Яковна, увидела меня – и шасть в «кусты», то бишь в ельничек. Думала, что я её не заметил. Я рядом присел на корточках, жду. Пять, десять минут... Я к морозу привычный. В основном зимой дома ладим. Наконец вылезает. – Иваныч, – зубами клацает, – у меня сейчас нет денег. Я тебе обязательно отдам. Всё рассчитала, с пяти пенсий смогу вернуть.
Тут я начинаю понимать смекалистость Аркашки. До меня и раньше такие разговоры доходили, да я мимо ушей – наши сбрехнут – недорого возьмут.
– Какие разговоры?
– Не прикидывайся: небось, сам знаешь, какие. На тему – у попа не бывает ни долгов, ни сдачи. А ей говорю: – Ладно, Яковна! Но зачем в кусты-то? Пришла бы и сказала: так, мол, и так. – Стыдно! – отвечает. – Хорошо, – говорю, – что ещё капелька совести осталась. Выходит так: ты за Аркашку деньги заплатишь, и за него ещё и стыдиться будешь. Не жирно ли будет с него? Того и гляди, лопнет, как пузырь. Ему даже стыдиться за себя не надо самому: тебя назначил. Ты-то хоть с него деньги спрашивала за вторую половину? – Спрашивала, – отвечает. – Ну? – Иваныч, не держи сердца, деньги я верну. А за второй окорок батюшка сказал, что: «вместо денег я лучше богу о нём помолюсь, и будем в расчете».
Вот так, Алексашка: хорошо, что в расчёте, а не я ему должен остался. Вот такой у нас « поп-толоконный лоб». С тех времён ничего не изменилось.
– Так я тебе всё время про это и толкую: «Что было, то и будет!» Правда, охмуряльщиков всё больше становится, и когда их давление превысит допустимое – «котел» взорвется. Так было в мире, и не раз, но я, надеюсь, буду от этого уже далеко.

Я видел, и не раз, Анастасию Яковлевну Куделихину и её, как говорят в деревне, «преданные» глаза. А если поставить два слова рядом: преданный и предатель. Интересно: какое из них первоначальное?

P.S. Не могу понять, почему «всплывает» рассказ Евгения Ивановича Замятина «Глаза». Я вспоминаю его, и избирательная, но уже не очень надёжная память выделяет-подсказывает такие строчки:

«Ты – собака...
Хозяин держал тебя на цепи, в грязной конуре. Ты лакала помои из грязной черепушки и грызла хозяйские оглодки. И ты ретиво стерегла хозяйское добро. Ты можешь только визжать, когда бьют; до хрипу брехать, когда велит хозяин; и выть по ночам на зеленый горький месяц. От одной с собачьим месивом черепушки до другой – ты мерила время.
Ты лизала руки хозяину. Ты налопалась до отвалу – и что тебе цепь?»

А однажды твой старый властелин перестал появляться.

«Больше ты не видела седого хозяина: он непонятно исчез, как вечерами непонятно для тебя исчезало солнце за каретным сараем. Утром – помнишь? – тебе принес черепушку уже тот, молодой и прыщавый; в черепушке был кус тухлого мяса. С урчанием ты проглотила мясо и, волоча брюхо в пыли, по-червиному, ползла ему навстречь и лизала ему руки – тому самому, на кого вчера бешено брызгала пеной: ведь это он, молодой и прыщавый, он, великий, повелевал теперь черепушкой. И не все ли равно, кто тобой владеет? Была бы поганая черепушка полна.
Твой новый хозяин был – затейщик.
Вечера – ты помнишь?
Тебя дразнили огрызком сахара и кричали: служи! Как к небу – к слюнявому огрызку сахара – ты поднимала глаза, свои человечьи глаза, и, звеня цепью, неуклюже плясала на задних лапах из-за слюнявого огрызка сахара.
У тебя нету слов. Ты только можешь визжать, когда бьют; с хрипом грызть, кого прикажет хозяин...
Быть может, ты некогда была человеком, и ты им будешь вновь. Но когда же ты будешь?»

 

 

Философская тетрадь

 

Начали с самого субботнего утра и рассчитывали управиться к обеду, но... Думали – два трухлявых, ковырнули – оказалось четыре. Так часто бывает в работе – по плану одно, а по факту умножай на два. Чуть ли не до первых петухов провозились, меняя нижние подгнившие брёвна в срубе дома Марьи Ивановны. Меня два раза освобождали от основной работы и гоняли наладить воздушный «эфир» в замечательной бане Ивана Ивановича. Ибо работа работой, а субботняя баня – это небесное действо, святое...

Заутреню мы отслужили по очереди в Чернушке: сначала Иван Иванович, потом я. Мне не сдюжить его начальный запредельный банный градус, когда уши в трубочку заворачиваются. В баню – мой номер второй. На работе, когда в паре с Иваном Ивановичем, я тоже второй – «подай, принеси, подержи». Иногда доверяет – по мелочам, в наших редких совместных действиях.

Успел зайти в его животворящую храмину под конец субботы – было без пятнадцати двенадцать. Написать – было двадцать три часа сорок пять минут, конечно, правильнее, но мы так не говорим. И делаем всё, не так как говорим, что и является нашей отличительной национальной особенностью.

Вначале в предбаннике готовился: то да сё... чай, настойка эвкалипта. Потом разоблачился и перед большим зеркалом попробовал сделать фигуру атлета – набрал воздуха полную грудь и, не выдыхая, набычился. Хотел было полюбоваться... Но и на этот раз не получилось. Впрочем, как всегда. Но надежда, хоть и при последнем издыхании, у меня ещё жива – а вдруг!

И взошёл в эдем парилки вначале первого! Тут и началось воскресение. Моё тоже – ухайдакал Иваныч подсобника с непривычки.

Отблаженствовал своё на полке-гамаке.

Вышел под звёзды – а в воздухе что-то непередаваемо милое... приближается, ещё не пришло, но уже чувствуется. Апрельское. Вздохнёшь... наберёшь полную грудь ещё морозного, но уже с тёплыми оттенками – а выдохнуть хочется песней.

Матрёна Петровна уехала погостить к сестре. Палить из скорострельного сегодня в нас некому, поэтому застолье должно пройти мирно. Пока я парился, Иван Иванович за хозяйку – накрыл на стол. Всё-то у него получается – любо-дорого!

В переплётах окошек уже слегка посветлело.

– Иван Иванович, какое сегодня число?
– Двадцать шестое. Нет, уже двадцать седьмое наступило. Как жар тебе?
– Берёзовый, сердечный. Из твоей Чернушки выходишь юным и влюблённым. Будто молодильных яблочек отведал.
– Присаживайся. Отведаем не менее сказочного от моей Мати.
– Да и твои копчушки будто из сказки и под стать её соленьям-вареньям.
– По три «булька», Георгич?
– А давай! Накапай. Мы славно поработали. Имеем право.
– Кряк!
– Ух-х-х!
– На-ка, попробуй, Алексашка!
– У-у-у! Будто только с грядки! Откуда такое душистое чудо?
– Из капусты. Огурцы сажаем рядом с капустой. Когда на них появляется завязь, то огуречную плеть заправляем в капустные листы. Они закрывают завязь. Внутри, как в люльке, и развиваются, растут огурчики. Так и хранятся в кочанах, свежие до следующего урожая.
– Никогда ничего подобного не встречал, да и не слыхивал. Вы просто кудесники с Матрёной Петровной!
– Да и ты, Георгич, оказывается, не только писалкой умеешь. Тюк-тюк – хоть медленно, но верно.
– А ты, Иван Иванович, думал, что только ваш брат умеет топором махать. А остальные в этом деле не тюхи-матюхи?
– Хм, тюхи-матюхи! Интересно, почему так говорят? Ты ж писатель. Должон знать.
– Да всё просто, Иван Иванович. Вы частенько после тюх топором, к нему матюх добавляете в работу.
– Дак, это только тогда, когда промажешь и лишку тюкнешь. Это тебе не глина. На бревне не подмажешь. И не тетрадка, где всё переписать можно начисто.
– Сравнил – яйцо с курицей, божий дар с яичницей, топор с пером!
– Не возносись! Наш брат и писалкой тоже может. Только коряво... как ваш брат топором.
– Какие они мне братья! Даже не двоюродные. Так – седьмая вода на киселе. У них рассказы с двумя буквами «эс».
– А у тебя?
– Пока только с одной. Нет, мои братья другие. Они с глиной возятся, как Создатель.
– Ишь ты! Создатели.
– Иван Иванович, тогда давай уж... по-родственному... Неужто и ты подвержен и тоже упражняешься в скорбно-блаженном писательстве?
– С кем поведёшься, от того и наберёшься!
– Да, от меня, пожалуй, наберёшься: как твой Полкан от соседского Джульбарса – придётся всю оставшуюся жизнь чесаться от блохастых мыслей. Так что написал-то? Автобиографическое, рассказ, повесть?
– Не знаю, как у вас это называется.
– Дашь почитать?
– Давай-ка, Алексашка, ещё по два «булька»...
– Не юли, Иван Иванович! Дашь?
– Сначала по два, а там подумаю.

Ухнули и крякнули. Перемогнулись с ядрёнго. Зелёный огурчик, с копчёной рулькой – послали вдогонку.

– Так о чём там у тебя речь?
– Понимаешь, тут большой сериал про мартышек показывали. У них в стае всё, как у нас. Но только необтёсанное. Это у нас всё отструганное, ошкуренное и отлакированное снаружи, а нутро такое же – первобытное. Вот я и подумал...
– Не томи! А то я сдохну, как тот плотник.
– Какой плотник?
– Из твоей любимой пословицы – у которого клин да мох. Давай, колись пополам, что там у тебя внутри? Покажи сердцевинку.
– Вот эта-то сердцевина спокойно жить и не даёт. Наружу просится. Только вот для меня писалка, как для тебя топор. Стыдно быть неумехой. А ты: «покажи», да «покажи»... В руках сызмальства только плотницкий инструмент.
– Не прибедняйся: вон, вся этажерка философией напичкана. От Сенеки до «Происхождение семьи, частной собственности и государства».
– Одно дело – читать, совсем другое – писать. Тяжело мне даётся. Топором легче. А с другой стороны, думаю: что жил, что не жил... Если написать, то этого и топором никто не вырубит. Вот я и решился. Надо же что-то оставить после себя – о чём размышлял, чего хотел. Чтобы Федьки не думали, что их отец и дед только брёвна тесал, а сам был неотёсанной дубиной.
– Иван Иванович, а твои домА?
– Что дома: постоят век, и всё!
– Значит, ты задумался о вечности и о ней написал. Так?
– Не мне судить.

Он как-то нерешительно поднялся, подошёл к этажерке, откуда-то из-под толстых томов вытянул гроссбух – тетрадь в коленкоровой коричневой обложке, – и протянул мне.

– Если тут какие ошибки, ты поправь, Александр Георгич. Запятые и прочая мелкота... Да давай-ка чайку и на боковую.

Совсем уж рассвело.
Пока шёл в свою курную избушку, деревенские петухи уже славили наступивший день. Один – видно, молодой. Начинал своё «кукареку» за здравие, а кончал за упокой. Первое «ку» у него получалось хорошо и звонко, а «каре» – с хрипотцой и по нисходящей. Последнее «ку» и вовсе отсутствовало. «Ре-ку» – не получалось. Начинающий петушок.

Проспал до вечера. На крыльце обнаружил литр козьего, а в подвешенном на гвоздь пакете – каравай, кулёк с яичками, банка земляничного и головка топлёного масла. От Марьи Ивановны за труды субботние.

– Чем богата, тем и рада дорогая Марья Ивановна!

Глазунья-скворчунья на топлёном масле, кружечка молока с ситником и – свобода! Ах, что за жизнь! А ещё и земляничное с травами, заваренными на родниковой – это попозже. А сейчас – тетрадь.
Почерк у Ивана Ивановича разборчивый и напоминает клинопись. Когда перед перекуром вгоняют в дерево топор, то от него потом такая же зарубка остаётся – клинышком.
После нескольких абзацев понял: в этой стихии Иван Иванович – как начинающий петушок: из своей утренней песни отчётливо и звонко вывел только первое «ку».

Не беда! «Всё достигается упражнениями», – говорил незабвенный Мышлаевский, опрокидывая рюмочку за рюмочкой. И если следовать этой мудрости, регулярно упражняясь с писалкой, то после исписанных десяти тысяч страниц (как утверждают китайцы) может и получиться своё, авторское «Ку-ка-ре-ку!» Я реку!


Озаглавлена тетрадь была так:

Партия

(От мартышек и до наших дней)

Глава 1.

Первая Морда, именуемая в дальнейшем Первым Лицом.

Вот несколько абзацев из первой главы, по прочтении которых у меня возникли комментарии. Абзац первый. Красивой клинописью было начертано:

Всё началось с обезьяны.

Да, дорогой Иван Иванович, ты мыслишь, как и подавляющее большинство учёных: наша человеческая история началась именно с неё. С неё, родимой.

Хотя есть и другие «учёные» и Вторые Лица, утверждающие о происхождении человека что-то несусветное. А впрочем, доподлинно пока ещё ничего неизвестно. Но крошечное недостающее звено вот-вот будет найдено. Я верю только в это.

Итак, первая фраза и далее из философской тетради:

Всё началось с обезьяны. Точнее, с Него, ибо это был самец. Завистливый самец.

Согласен. Но зависть только маленькая составляющая в машине всемирного двигателя истории. В двигателе много других различных деталей и винтиков-шпунтиков. Комплектация богатая. И чего в ней только нет! Но не все части этого механизма притерты друг к другу – оттого он частенько барахлит.

Однажды…

Верно, Иван Иванович, все истории начинаются с «однажды».

… этот обезьяний самец увидел, как другая обезьяна стала обладателем сочного плода.

Для завистливой обезьяны – зрелище почти непереносимое.

– Мё-ё! – завопила первая обезьяна, то есть та, с которой всё и началось. Это и были первые относительно отчётливые обезьяньи звуки. Впоследствии между этими двумя звуками появился третий. Он легко воспроизводится: для этого нужно округлить губы и сильно выдохнуть: «о-о-о!»

Тут я подумал: интересно, заметил ли Иван Иванович, что в его теории первая обезьяна начала изъясняться именно на русском языке?.. Не в какой-нибудь Африке, по современной теории, а на наших просторах – она родилась и выговорила первые членораздельные звуки.

– Мё-ё! Мё-ё! – вопила первая обезьяна и била себя в грудь. Держа сочный плод в лапе, его обладательница с интересом посматривала на самца, пытающегося освоить первое слово будущей человеческой речи. Лапа превратится в руку гораздо позже (прим. Ивана Ивановича).

А ещё позже рука снова превратится в лапу. (прим. мё... Тьфу ты, это моё замечание!)

Видя, что громкие требования отдать плод по-хорошему не дают желаемого результата, первая обезьяна сменила тактику. Схватив дрын, она – ещё неуклюже, но уже чувствительно, нанесла несколько ударов обезьяне, не понимающей, что нужно делиться.

Наверняка, при этом она снова вопила своё историческое «М-ё-ё!» на чистом русском языке.

Совершенно не ожидавшая такого поворота событий, единоличница со страху и от боли выронила свой, трудом добытый, плод.
Эту замечательную палку-дрын назовут первым орудием труда.

Но это произойдёт через несколько тысячелетий, в современную эпоху. В ней угодливые власти «учёные» историки введут и обоснуют понятие «ратный труд» А если есть «ратный труд», то должны быть и орудия для такого «труда». И орудия эти были, есть и будут… до грядущей полной победы человечества над самим собой. Хотя нынешние обезьяны, затеявшие очередную бойню ради своего «Мё-ё-ё», вероятно, выживут в своих убежищах. Они же, может даже обеспечат и очередную эволюцию. Ибо этот род, исповедующий Мё, очень устойчив и размножается хорошо. И всё повторится вновь.

Так первая обезьяна «славно потрудилась» и была вознаграждена за это отнятым сочным плодом. С этого происшествия и начался прогресс в обезьяньих отношениях, и, далее совершенствуясь, он продолжился в человеческих.

Обезьяна, впервые использовавшая орудие «труда», была ещё не слишком хитрой, да и не очень злобной.

Лиха беда начало!

Но этих двух определяющих качеств ей вполне хватило для самоутверждения. Поколачивая соплеменниц…

Это разумно, начинать действительно надо с более слабых.

…и отнимая чужое, добытое трудом, она сделалась Первой Мордой в родной стае.

Я заглянул в конец тетради: сто пятьдесят четыре страницы. Что-то там впереди?.. О-хо-хо... Терпения вам, начинающие петушки, в ваших упражнениях! Мышлаевскому было гораздо легче!

 

Послебанное времечко

Неожиданно выдался тихий денёк с голубым небом и горячим солнышком. Оно растопило снег на реке и верхний слой льда. Мне кажется, что это было во вторник, а может, я и ошибаюсь. И снова закрылось небо, и взял верх мороз, обратив поверхность Малышки в ледяное речное стекло.

Несколько дней, позабыв всё на свете, я, как в детстве, скользил-шмурыгал подошвами валенок по полированной глади Малышки. Под ногами живо струится: где по камушкам, где – теребя длинные зелёные плети донных трав. Проплывают большие и маленькие воздушные пузыри, ежесекундно меняя свои очертания. Ур-р-ра! Наконец-то мне показали, где раки зимуют. Вот парочка – шевелят усами и клешнями... Похоже, готовятся к бою. А может и к иному действию – ведь весна не за горами.

Два больших сома устроились в подводных корнях ивы... дремлют. На стремнине мальки снуют туда-сюда... а это, наверное, щучка тускло блеснула, как истребитель в небе.

А я, не замечая времени, шмурыгал и шмурыгал наслаждаясь скользящими движениями, тишиной и меняющимися очаровательными видами с необычного ракурса. Не знаю, как сказать по-другому, да и, признаюсь, мне нравится это словечко – шмурыгать. То по зеркальной, то по прозрачной поверхности льда в обрамлении голых нитей ив и других деревьев. Зимой сложно определить их принадлежность к какому-либо виду-роду, за исключением некоторых.

Как-то за мной увязался Полкан Ивана Ивановича. Передвигать лапы, не отрывая их ото льда, пёс, конечно, не умел и несколько раз комично падал. Минут через пять этот «верный друг человека» бросил меня и перебрался на нескользкую твердь. И уже с берега обиженно меня облаял. Осерчал – и правильно: умеешь сам – научи друга. А то, ишь, раскатился по льду, да ещё лихачит!

Пока шлялся по скованной реке, налетела очередная банная суббота. «Влюблённые часов не наблюдают». Поэтому удивился, когда под вечер посланный ко мне пострелёнок Федька-младший звонко объявил:

– Деда зовёт в баню!

– Ух ты, уже суббота! Передай: я мигом... Стой! Раз ты – посланец доброй бани, вот тебе за это шоколадка.

«Посланец» довольно захрупал батончиком и поскакал дальше, а я, мысленно виноватясь перед Иваном Ивановичем, стал собираться.

 

Философская застольная о партии (короткая)
 

Сегодня у нас «Рояль» на зверобое. Цвет – крепкого чая, под стать градусу.

– Ну, будем, Георгич!
– Согласен на «ещё побыть». «Ведь он прекрасен – этот мир…»
– Кряк.
– Ух-х!

Иван Иванович сдержан и немногословен. Видно, что взволнован – ожидает приговора. Про себя решаю: если не удастся замять дискуссию о партии, то оттяну её на «после третьей». Может, рванёт и вынесет наша «птица-тройка» с философско-застольной на другую колею. Авось и пронесёт разговор о партии. Спаси и сохрани! Не к ночи будь о ней упомянуто. Да и днём тоже нежелательно. А то полетит вся наша беседа – как в гоголевских мёртвых душах дорога: « летит вся нивесть куда в пропадающую даль». И ещё два раза – крякнули и ухнули. Нет, томить автора больше нельзя!

– Иван Иванович, я расставил все знаки преткновения-препинания!
– Много ошибок?
– Да нет...
– А в общем?
– В общем, с большей долей вероятности можно утверждать, что всё началось с обезьяны и, похоже, на ней же всё и закончится: из образины – Образ, и снова – образина. Таково наше поступательно-возвратное движение к истокам.
– Поконкретнее можешь?
– Если конкретно – у тебя всё правильно: Первая Рожа... или Морда, как ты пишешь, «именуемая в дальнейшем Первым Лицом», всегда имеет самый сочный плод. К ней примажутся морды рангом пониже, которые тоже хотят вкусить чужого, сочного. Если к ним прибавить замороченных и охмурённых, то получится партия – кнут для остального стада, которое можно доить и гнать куда заблагорассудится. Названия у партий разные, суть одна! Старо, как мир. И не стоит после такой роскошной бани, после « зажженной лампы в голове» переливать из пустого в порожнее... А если продолжить мысль о пустом и порожнем, то согласен на четвёртую стопульку!
– Что-то тебя сегодня так проняло – вдруг, небывалое дело, на четвёртую потянуло?
– Твоё «реку» и твой слог. Только они не о том, о чём надо. Написал бы о своём деле: ведь такое топором сладишь – не знаешь, как и передать в словах твоё чудотворство деревянное! О нём ты смело можешь сказать: «Это – Моё!». И на это ТВОЁ можно полюбоваться, его можно ощутить. Оно – для жизни! А ты – о мертвечине: Первая Морда, Вторая... Их партии, их интриги, ложь, войны... Кстати, что-то я давно не видел Второго Лица вашего района. Не заболел ли он часом?
– Что ему, борову. сделается! Поехал на повышение квалификации. Вернётся под стать Первому. Должны же они сравняться – оба будут докторами, как ты говоришь, охмурительных наук – один хрематистических, другой культяпных.
– Ты, наверное, хотел сказать "оккультных".
– По моему, это одно и тоже – что в лоб, что по лбу. Культяпные, оккультные… Голову дурят и те, и другие.
– Иван Иванович, а что за загадочное слово хрема... сразу и не выговоришь. Это тоже «в лоб», что ли?

Он подошёл к этажерке, достал здоровенную книгу.

– Это и по лбу.

Полистал, полистал её и остановился.

– Послушай Аристотеля:
«Так как хрематистика расположена рядом с экономикой, люди принимают её за саму экономику; но она не экономика. Потому что хрематистика не следует природе, а направлена на эксплуатирование. На неё работает ростовщичество, которое по понятным причинам ненавидится, так как оно черпает свою прибыль из самих денег, а не из вещей, к распространению которых были введены деньги. Деньги должны были облегчить торговлю, но ростовщический процент увеличивает сами деньги. Поэтому этот вид обогащения самый извращённый»...
Уразумел?

– Иван Иванович, я давно уразумел, что приматы, то есть первые, всегда Первые. Для них Мё-ё-ё есть цель и смысл жизни. И этого Мё-ё-ё им всегда мало.

Иван Иванович пытался ещё оживить разговор о партии, но у меня закон: «умерла, так умерла»... Именно за её «упокой» я сегодня небывалую четвёртую и принял. Потому что сам в бытность грешил рассуждениями на сей счёт... да и сейчас ещё слаб бываю – нет-нет, да и прорвётся...

А так хотелось бы – только об истинном, о насущном! Чтобы – как у Бунина, с вечным эпиграфом, которому стыдно изменить: «Вещи и дела, яко не написании бывают, тмою покрываются и гробу забвения предаются. Написаннии же – яко одушевлении».

И его же: « И шмели, и цветы, и колосья, и полуденный зной…» Только это и стоит. Это мё – одушевлённое!

 

 

Харя

 

Вчера Иван Иванович был особенно разговорчив.

– Намедни видел по телевизору, как японцы вручную, рубанком отстрогали стружку двухметровой длинны. Целый месяц они к этому готовились: то искали особой закалки старинное лезвие по деревням, то такой же оселок, чтоб наточить; то столяра нужной квалификации и ещё много чего. Дотошная нация. Я попробовал своим фуганком. Тоже почти получилось. Правда, чуть поменьше. Расправил, замерил – до японцев не хватило десяти сантиметров.

– Что ж ты Иван Иванович, маху дал против узкоглазых! – стараюсь «завести» собеседника.

– Дак они сколько тренировались! Их чуть меньше футбольной команды было. Спортсмены. Баловство всё это.

Потом Иван Иванович поговорил о политике. «Гондурас» его иногда тоже беспокоит. Правда, не сильно.
Причина такой словоохотливости несомненно была. Выдавала она себя капельками пота на носу Ивана Ивановича и тем, что щёки его пунцово рдели, хотя вечерок был прохладен, а банная суббота наступит, увы, только завтра. Да и по его раскатистому «ррр!» было легко определить степень недавней «посиделки» с товарищами по работе.
Глаза Ивана Ивановича светились довольством от прошедшего хорошего рабочего дня и вечернего приподнятого настроения.
Сидели мы под лучами заходящего солнышка, на широких ступеньках недавно и заново слаженного золотистого крыльца. От струганных плах – запах, будто в бору в жаркий день.
В мирную нашу беседу то и дело врывались громкие металлические звуки из избы.
На мой недоумённый взгляд Иван Иванович ответил:

– Это из кухни. Матрёна кастрюльками трюлькает-блямкает. Осерчала. Если в одном месте прибудет, то в другом обязательно убудет – закон. Это я про её настроение.
– Обоснуй, пожалуйста, что за закон!
– Запросто: при взаимодействии двух тел их общий импульс остается неизменным – у меня настроения прибыло, следовательно, у Матрёны убыло. Вот и всё – физика. Сдаётся мне, что ты, Алексашка, двоечником был. Простых вещей не знаешь. А ещё городской.

Иногда он любит меня «подклинить». Последнее словечко – как раз из его лексикона. А его якобы обидное «городской» намекает, что и деревенские кое-что знают о законах мироздания. Я в этом не сомневаюсь и поэтому не возражаю, а помалкиваю в тряпочку. Но при удобном случае стараюсь действовать по пословице «клин клином вышибают».

Иван Иванович после паузы продолжил:

– Сегодня пошабашили наконец. Будущие домовладельцы оценили работу – и со всем к нам уважением. Проставились, значит. Ну, мы и естественно. А по женскому размышлению Матрёны мы должны были кочевряжиться и упираться, как бараны перед новыми воротами, или строить из себя ангелов бесплотных. Ишь, как гремит!

Как быстро сегодня наступил для меня «вожделенный миг»! И я подхватываю начатый Иваном Ивановичем балаган с балагурством.

– Иван Иванович, не криви, – «вбиваю» свой клин. Сейчас я ему воздам за «двоечника». – Если прямо сказать, то цена этому уважению будущих домовладельцев – всего-то несколько целковых, это раз. Насколько они вас уважили: на литр, на два? Что-то для тебя новенькое – уважение литрылами меряешь. Во-вторых, в эти ворота вы частенько ходите и не упираетесь перед ними никогда. Входите в них ангелочками невинными, а за ними становитесь очень даже винными.
– Да ладно тебе, яйцо какое выискалось. Ты и сам, моралист, иногда в калиточку, что рядом с этими воротами, хаживаешь.
– Один-один, – быстро соглашаюсь я, – в расчете.
– Алексашка, что-то ты про уважение и литрылы сказал. Я не понял.
– Это долгая история, Иван Иванович.
– Дак я никуда не спешу. Не в городе.
– Вкратце так один алкаш определяет дневную дозу алкоголя – литр на рыло.
– Такая доза срубить может наповал.
– Так оно и произошло – с литра паточного самогона он оказался в реанимации. Я там вместе с ним был. А потом он пошёл по Млечному пути.
– По писаному выражаешься, Алексашка. Сказал бы проще – алкаш окочурился. Так нет, надо позанозистей.
– Так это для того, выражаясь проще и твоим словечком, чтобы проняло.

Помолчав, Иван Иванович благодушно продолжил:

– Понимаешь, вот ведь какая жизнь – тюкали, тюкали, и вот оно есть. Стоит! Ты тоже что-то тюкаешь. Может и твоё лет триста будет жить, как и наше. Кто знает. А есть такие, что от них, как от моего козла Борьки – молочка не бывает.
– Судя по тебе, Иван Иванович, вы не только тюкали, но и клюкали. Ничего не понимаю. Скажи толком.
– А если толком, то сегодня закончили сруб рубить на дом из листвянки. Руки отсушила, неуступчивая. Из-под топора только что искры не летят, а так – прям каменная. Зато знатно получилось. Простоит дом из неё лет триста, а то и больше.
На верхнем венце мы расписались топорами: Петро, Антон и я. У меня автограф лёгкий: Иванов И.И., не то, что у Антона. Покорпел он над ним. Да и у Петра не подарок – Заприводовский. И, как водится, число и год обозначили под фамилиями. Знай наших! И через три века напомним о себе, если, конечно, не сгорит в очередной войне!
Да... А вспомнил я почему-то Харю, был у нас один такой – козёл.

На этом месте я включил диктофон. А Иван Иванович, ничего не замечая, продолжал:

– Вообще-то по паспорту он был Харитон... не могу вспомнить его отчества. Да и никто из наших не величал его по батюшке. А вот по матушке – так это часто. Было за что. Вернее, за всё. И между собой мы его звали не иначе, как Харя.
Был он у нас на подхвате – поднять, поддержать, принести. Сачок ещё тот – не дозовёшься. Доверить такому отлынщику что-нибудь сурьёзное нельзя. Только если рубить «в лапу», и то – одну черновую работу, не начисто. Одним словом, не работник и «не мочимордник на свои» – так Коля Мельниченко его прозвал, по-своему, по-карпатскому.
Он, то бишь Коля, обычно собирает «гроши» по случаю и в ознаменование – ну, как пошабашим какую-нибудь работёнку. И чтоб она стояла – на добро и на многия лета. "Для начала, для затравки по рублику?!" – скомандует Николай и со своей знаменитой рублёвой кепкой идёт по кругу. На это Харя всегда «пас» – и на работу, и на гулянку.
Правда, если случается дармовая выпивка, то Харя для приличия покочевряжится, но обязательно присядет и примет наравне со всеми. А на свои – всегда «пас». Случая не было, чтоб сбросился рубликом, по колиному выражению, на «мочимордие». Расположимся на травке, в теньке – чин чинарём. От сделанного – дух смоляной. Душа пирует, любуясь на сотворённое! "Харитон, – зовем, – за компанию, говорят, жид удавился. Иди к нам!"  А он: давайте, налегайте – скорее сдохнете от цирроза. Вот ведь какая зараза – мы его откушать зовём, а он нам цирроз желает. Такой на язык ядовитый... ну, тебе до него далеко .

Мой голос:
-- Что же, мне до вашей Хари никогда не досягнуть? Сам же говорил, что я – змей подколодный. Может, как ты выражаешься высоким штилем, у меня есть шанец, и я сподоблюсь на ядовидство?

Иван Иванович:
 -- Эка, что вспомнил! Ты, Алексашка, в шулера не сгодишься – тебя любой облапошит. Так что, если не умеешь, то не передёргивай. А то заметят и накладут по шее. Знаешь ведь, что говорил я это любя и не всерьёз. Так, для красного словца. Какой ты змей подколодный! Ты ужик – тобой только баб пугать, У-у-у, ползёт, ползёт, и весь гол, под подол...

Мой голос:
-- Иван Иванович, бросай плотничать, иди в театр выступать. Особенно у тебя «у-у-у» выразительно получилось. Тебе за это «у-у-у» враз народного дадут... Ты всё-таки про Харю давай. Раз начал, так продолжай – сам же этому меня учил.

Иван Иванович:
-- Что-то не помню.

Мой голос:
--Как же, ты после третьей на моё «будя» всегда говоришь: «зачем начинали, если продолжать не будем».

Иван Иванович:
-- А и правда, зачем начинать без продолжения.

Мой голос:
-- Ты сказал: «знаменитая рублёвая кепка». Поясни, пожалуйста, что за достопримечательность такая?

Иван Иванович:
-- История... Как-нибудь в другой раз.
Да... А Харю можно так определить – ехидна едкая, кусачая. А уж жадности – непомерной...
Вот тебе на пример один случай. Наш бугорок собрался в отпуск. Ладно. У него в подчинении всего-то восемь человек. Даже на десятского не тянет. Но, тем не менее, он начальник. Маленький, на самом низу. Одним словом – хоть лучинка, да мужчинка. Ниже только плотники. Зато бугор ходит в чистом, мускулы не напрягает. А мозги ему нужны только затем, чтобы ходить в чистом и мускулы не напрягать – это второй смысл его жизни. А первый – быть к кормушке поближе. Ради неё и живёт. У него всего делов-то: в конце месяца наряды закрыть, кое-что приписать и по ведомости деньги нам выдать. Всё.
Как-то давно наши плотники над ним подшутили. Я ещё тогда в бригаде не был. Обидел он их – премию за перевыполнение плана нечестно поделил. Себе и верхнему начальству, коего они в глаза не видели, львиную долю, а им – полфиги.
Осерчали ребята. И в сердцах на следующий месяц подсунули в его пачку и свой шутейный наряд. Эту пачку он два раза в месяц на подпись и утверждение начальству относит, а те в бухгалтерию.

– Да в чём шутка-то?

– Не егози, а слушай. В наряде написали:
1) ошкурить пятиметровое бревно; – И цену проставили – рупь восемьдесят.
2) отпилить от него метр двадцать – тридцать копеек;
3) сколотить две части буквой Г – сорок копеек;
4) вкопать на пятьдесят сантиметров большую часть бревна –двугривенный;
5) отрезать, прикрепить и намылить верёвку – пять копеек;
6) повесить бригадира Михеича – двенадцать копеек.
Итого два рубля восемьдесят семь копеек.

Вишь, как рассчитали: ровно на пол-литра.

– Начальство утвердило?

– Утвердило. Никто ничего и не заметил. Михеичу потом на посиделке плотники всё рассказали. Да он отходчивый... А вначале, как и положено, поорал: «Сами себе яму роете! Если будут все наряды, как положено, проверять, то без штанов останетесь!»
И то правда. Больше не грешили, осознали... и Михеич тоже больше не позволял себе против бригады. Но по части нарядов с тех пор бдит – как бы чего не подсунули. Бдистом стал.

– Иван, курам задал? – это голос из горницы его супружницы.

– Задал, отстань, смола...
А Михеич что ж, рабочее время проводит не под дождём и не на холоде. И главное, навар имеет – как все начальствующие. Нам дак всё постное. Конечно, верхний жмёт, и в этом неудобство. Не давить нельзя, потому что нижний всегда хочет занять место верхнего. Закон верхнего – дави нижнего, не то он задавит тебя и над тобой же возрадуется.
Ну, уж такова доля всех начальствующих – верхний всегда давит нижнего, чтобы тот не выскользнул из-под него. Подчинённый под его седалищем поёрзает-поёрзает... да, глядишь, и приспособится. Кто как умеет – способов у них уйма: лестью, мелкими подношениями, угождениями и прочей хитростью, в ожидании благоприятного момента, чтоб спихнуть хозяина и забраться повыше.
А другое уже при мне было. Как я уже говорил, наш-то пупок в отпуск наладился, потому что свой шанец прозевал – верхняя метла неожиданно для него сменилась. Метил повыше, да облом ему вышел – сверху своего спустили. Ну и, как водится, новая метла запылила. Начало у них всегда такое – пыльное. Наш в этой круговерти новому не угодил – проштрафился.
Мы как работали, так и работаем, с нас взятки гладки. Нет претензий. От щепы да стружки смоляной дух вдыхаем. Тюкаем то по сосне, то по ели. Дом ладим – это наше дело.
Их дело – политика... в смысле что-то не поделили из того, что мы наработали. Понятно, стычка. Наш-то хапнул, да видно, не по рангу. Обмишурился. Думал, в мутной переменной водичке не заметят. Ну и, как поётся: «Тучи над городом встали. В воздухе пахнет грозой».

– Иван Иванович, а дальше как, спой?

– «Кошку за хвост привязали. Кота на расстрел повели» – здесь полная песенная несуразица, как и у нашего начальства в их отношениях.

– А мне мотив и слова понравились. Особенно, когда кота на расстрел повели. Впечатляет!

– Тебя, Алексашка, всякая хреновина впечатляет.

– Ну, не скажи, что всякая. Исключительно только впечатлительная хреновина. Примерно вот такая (это я показываю Ивану Ивановичу размер впечатлительной хреновины).

Дальше в записи голос Ивана Ивановича:

– С тобой разговаривать можно исключительно наевшись гороху. Будешь слушать? Далинет? – эту фразу он всегда произносит слитно и скороговоркой.
Отвечаю ему так же:

– Далида. Продолжай, пожалуйста. Слухаю! – нарочно коверкаю слово, чтобы его раззадорить на дальнейший рассказ про Харитона, и попадаю в «яблочко»:

– «Слухаю», а ещё городской! Ну, слухай.
Вот наш и собрался в отпуск, то есть решил отсидеться, как в окопе, пока всё не уляжется. До этого он таким баловством не увлекался. Да и зачем? Он на своей работе, как я в отпуске. Итак, наш сам в кусты, а за себя оставил начальствовать Харю. Мы ещё на перекурах подивились: все знали, как тоскует Харя по должности, а особенно – по навару. И вот, на тебе – собственной рукой Харю в начальствующие.
А сам-то куда? Как Петро говорит: отдай жену дяде, а сам иди к б... Не морщись, что ты как моченое яблоко сделался? По-другому тут не скажешь.
Да, и надо сказать, тылы у нашего бугорка ненадёжные были. В нашем деле разбирался плохо. За душой ничего – одна партийность. Руками мог только тяп-ляп. Конечно, любого оторопь возьмёт – а ну, как попрут со ступеньки, хотя влез на неё не трудом, не мытьем, а нытьём да катаньем. Но на поверку оказалось: наш Михеич хоть и маленький, но политик, поэтому и при должности, не то что наш брат – тюха-матюха, только топором махать. А расчёт его был точен: Харитон ему не соперник.

– Почему?

– Почему... по кочану – слухай дальше, москвич.
Ну вот, работаем месяц. Харя в чистом. Руками водит. Хотя каждый из нас знает своё дело и в указке не нуждается. Но Харя сразу стал велик, и своё величие в наставлениях нам выказывает. Ладно, терпим. Промеж собой балагурим-похихикиваем.
Подходит день платежа. Премию, которую Михеич распределял между нами после того случая более или менее справедливо, Харя почти всю приписал себе. Натура и рука не могли иначе. Много таких – всё, что видят, стараются под себя подгрести. Тяпки, одним словом. Всемером мы делали работу за восьмерых. И за него, пока он в конторе чаи гонял по всему органону. И вот тебе на!

На этом месте рассказа Иван Иванович из своих заскорузлых пальцев, покрытых шрамиками, сложил здоровенную фигу.

– На тебе, бригада, кукиш, что хочешь, то и купишь. Всё – ему. Его рука – владыка.
Да... Петро Горячев – казацких кровей. В нём ещё от далёкого прошлого вольница осталась и убеждение.

– Какое убеждение?

– Убеждение, что всё должно быть по справедливости. У него тоже рука, причём под стать фамилии – не приведи Господь под неё. Три раза его пытались отучить справедливость добывать этой рукой. Как чуть что ему не по нутру, то она вмиг взлетает. Сам лёгок на помине, а рука тяжёлая. Вот и отлучали его за это от деревни и бригады на разные сроки. И все три раза по одной статье.
А ему всё нипочём. «Какая мне разница, где топором махать? Там даже сподручней – попрохладней и комары не такие злобные».
Петро первый в контору ринулся за причитающимся. Известное дело – трубы горят, а «аптека» с «жидким анальгином», как он это называет, по указу ограничена. Рамки такие сделали – внутри хоть упейся, а вне их – ша. Времени в обрез, чтобы успеть за «лекарством» и давление выровнять, и, так сказать, внутренний баланс навести.
Харя в конторе сидит и пальцем тычет: «Горячев, здесь распишись» – и отслюнявливает две трети от положенного. Я за Петром стою, вижу – его спина каменеет. Жарко, работали без рубах.
А Харя: «Следущий!» – это он меня-то, следущий! Петро вытаращился: «А остальное?» – «Ты и на это со своими перекурами да опохмелками не наработал. Скажи спасибо и за это»...
Ну, Алексашка, мы и ахнуть не успели... Ведь бьют не по паспорту. Это в нём он прописан как Харитон Батькович. А в жизни – просто харя, по которой и получил вполне справедливо.
Потом дознание было. Харя заявление написал. Да не видели ничего такого, говорим. Помурыжили нас и отстали.
После этого случая Михеич снова в своей пошатнувшийся должности упрочился – ведь при нём всё мирно было. В заслугу ему это поставили и, главное, он повинился в своём запросе не по чину и осознал причитающуюся ему долю. Его пожурили, простили и приняли в подельники. Ну и на свой шесток водрузился – позволили занять. Он с нами и по сей день – сверчит в конторке.
Ничего, терпеть можно. В работу нашу особо не вникает, чаёк в конторе попивает, и ладно.

Пауза в диктофонной записи.

– А Харитон?

– Харя –то?.. Что ж, притих на время. Затаился. Месяц в повязке жевал. Но мы-то видели: по должности скучает, сохнет. Потом ушёл от нас в посёлок. Слух дошёл – партийцем стал. Тоже нытьём да катаньем выбивается «в люди».
Такие вот людишки есть – к делу непригодные. Только языком или хапнуть где. Мало от них проку или вовсе вред.
Вот наше дело – смотри: стоит и радует. Нас переживет.

Здесь мне хочется от себя добавить к диктофонной записи:

– А дом они действительно замечательный сладили. «Стюкали» по-ихнему.

– Всяк, Алексашка, по нутру себя выказывает. У Хари оно гнилое. До поры до времени его не видать. Но, как ни скрывай, обязательно когда-нибудь каркнет оно во всё своё воронье горло... Хотя нет, ворона птица неглупая и осторожная, хаять её ни к чему, это я так, не подумавши, брякнул.
Ладно. С тобой хорошо, да мне пора к курям. Завтра сможешь мне подсобить? Надо пару нижних брёвнышек заменить у дома Марьи Ивановны. Не хочется Лешку Ухты на помощь звать. Силенок у него немного, да и совести тоже – будет вымогать на литр. Сам знаешь её «доходы».

– Ухты – это фамилия такая у Алексея Петровича?

– Нет, это прозвание его такое. Наши ему присвоили. Да... зовут зовуткой, прозывают уткой. Бывает, захаживаем к Ухты.

– Поясни, пожалуйста!

– Ну, иногда, после работы возьмём поллитровочку и к Алексею – бабы нет у него и, следовательно, посидеть можно мирно, без отягчающих слух воплей. Он – огурчиков, лучку, яичек. И на правах хозяина разливает. Плеснёт мне в стакан... потом, к примеру, Петру... А когда себе булькает, то всегда выходит у него на полдюйма больше нашей общей с Петром ватерлинии. Тут-то он завсегда и скажет: «Ух ты-ы, промахнулся!», как бы сожалея, что не рассчитал маленько граммульки. И при этом лицо скроит соответствующее – прям безутешный скорбящий ангел на могилке. Мол, очень трудно в бульках не ошибиться. Это его «ух ты» повторяется каждый раз при разливе. Так и пошло – Лёшка Ухты. Прилипло...
Так что, подсобишь?

– Во сколько прикажете прибыть, товарищ главный тюкальщик?

– К семи подходи, товарищ писатель всея страны.

– Есть!

– Да не «есть» приходи! Надо отвечать: «так точно». С набитым брюхом какие из нас работники, но по кружечке утрешнего молочка, оно конешно. А уж опосля работы Мати нас обязательно покормит. Вопросы есть?

– Никак нет, товарищ генеральный тюкальщик!

– Ужик подколодный, настоящий клин. Хорошо, что у нас в деревне некого пугать. Молодых нет, а старых тобой не испугать – на своём веку не такое видели. Покеда.

– До завтра, Иван Иванович!

P. S. Сегодня, в понедельник вечером, я всё, как есть в этой маленькой чёрной коробочке, перенёс без изменения в ноутбук. Эх, хорошо быть «пи-с-сателем» с диктофоном!

P.P.S. Брёвнышки в доме Марьи Ивановны мы заменили, хотя и провозились почти до полуночи. Зато опосля у меня новый рассказ сложился.
Вот так же, помаленьку, как и Иван Иванович – тюк да тюк... и стюкал ещё одну примету прошедшего времени. И не вырубить её топором. Х
орошо бы, конечно, и приметы нашего времени натюкать, но тут нужен масштаб Салтыкова-Щедрина, а не мои расказики с одной буквой эс. Он бы справился с генералами и министрами, которых мужики очень хорошо и кормят, и поят, и одевают, и ублажают. А они, как волки – всё в лес заповедный смотрят. И там норовят поживиться.

Надеюсь, это не «последнее сказанье», и летопись продолжится моя.

 
 Наверх
 
Rambler's Top100